Женщина моей новой эпохи

      Ее занятию не существовало оправданий! Она убивала, делала это безжалостно и хладнокровно. Ей совсем ничего не стоило завершить пребывание на свете другого человека. Но для того ли отец и мать вдохнули жизнь в свое дитя, чтобы то однажды испустило дух от рук какой-то сволочи.       Я бился над этим круглые сутки, не находя себе места, не зная, куда кинуть кости. Мир был мне тесен, никакое дело не занимало меня сильнее этой жуткой борьбы. Я вовсе не желал становиться добрым покровителем убийцы, но милосердная моя часть подавала ужасные идеи.              Она говорила выслушать Гин.              Нет, это было выше моих сил! Я готов был пасть сколь угодно низко в погоне за неуловимой ниточкой власти, но сравнивать воровство и убийства не мог. Даже в предсмертной агонии я бы не посмел оправдывать все то, чем занималась эта девушка! А кем был ее брат?! Небо, его ежедневно искал весь город, люди желали покарать его за жестокие убийства родных и близких.       В середине дня ко мне заявилась женщина нелепого вида и передала письмо. Оно было запечатано со всех сторон, но ни имени отправителя, ни обратного адреса на конверте я не обнаружил. Все это походило на розыгрыш. Но та женщина, в розовой толстовке и красных очках, всячески убеждала меня вскрыть конверт.       Письмо ее я читал с упоением и нежным трепетом. Написанное на тонкой голубой бумаге, оно сочетало в себе и очаровательные ошибки, и весь масштаб душевного порыва, не оценить который было нельзя. Гин, вероятно, не умела достаточно складно изъясняться на бумаге, потому каждое ее слово сквозило нежной неопытностью и странной добротой.              Я хотел бы ее пожалеть.              Господин,       возможно, мне не следовало Вам писать. Знаю, Вы ненавидите меня теперь, узнав правду о моей работе. Стыд сжигает изнутри, стоит только взглянуть на Ваше письмо. Клянусь, что не знаю о Вас ничего, кроме адреса, указанного на обороте конверта, и имени, которым Вы подписались. Не знаю даже, настоящее ли оно. Я не хочу навредить Вам, а еще уточню, что не имею таких полномочий. Кроме того, я вовсе не эспер. Все, что при мне обычно есть, — это нож. Готова поспорить, Вам интересно, убиваю ли я людей? Да, убиваю. Но не бойтесь, я не желаю зла.       Ваше письмо меня тронуло. Я не умею благодарить, не умею писать на Вашем уровне, простите за это. Вы не заслужили влюбиться в такую девушку. Вы хороший человек, очень благородный и добрый. Я желаю Вам счастья с достойной женой, которая обязательно родит Вам прекрасных детей. Найдите такую, умоляю, будьте счастливы.       Только не выдавайте меня, я Вам верю.       Гин.              Я водил онемевшими от напряжения пальцами по строкам и представлял ее милую руку, скользившую по листу бумаги. Хоть и не мог держать ее ладонь в своей, но мечтал о том. Да-да, мечтал сплести наши пальцы, мягко и с любовью огладить ее хрустальное запястье. Весь в слезах без конца целовал голубой лист, как если бы то были ее губы и щеки, а после, глубоко пораженный собственной дерзостью, тысячу раз казнил себя убеждением. Я был бы счастлив вновь рухнуть на колени у ее ног, вновь поймать ее неловкий взгляд. Вместо того, из собственных страхов, бился на полу, будучи не в силах совладать с чувством. Оно, подобно молнии, пробивало меня на крупную дрожь и боль-боль-боль…       Я был решительно беспомощен перед судьбой и любовью. Мне всюду было страшно и жарко, я изнемогал от усталости и мечтал лишь об одном — об избавлении от тяжких мук, какое могло даровать мне разве что Ее касание…              Это началось в апреле, когда мои депрессивные эпизоды стали особенно невыносимы. Помню, в который раз отобрал у Куникиды ключи, строго запретив приходить. Мне не нужны были его пламенные речи о смысле жизни — они с каждым разом все более уверяли меня, будто бы я — отживший свое дурной механизм, не способный понять всю прелесть дыхания. Мне мое собственное было в тягость. Я лежал на полу, раздавленный любимым одеялом, и помышлял лишь о том, как исчезнуть. На самоубийство бы не пошел, слишком уж слаба моя воля. Но с каждым днем я задыхался все сильнее. Грудина моя болела от мнимой неспособности подниматься и опускаться, а ноги и руки сделались смертельно тяжелыми.       Я был бы рад растаять, как тает лед, сахар или масло, и без остатка впитаться в ткань одеяла. В тот период мне вполне здравой казалась идея о преображении жидкостей, изобретенная мною же. Ведь человек берет свое начало из жидкости, а потому логичней было бы ему после смерти распадаться на ряд иных жидкостей… Силы небесные, в какую чушь, придуманную в те бесконечные часы, готово было поверить мое изнеможенное тело… Я явно бредил. Мне виделись сцены собственной смерти, по какой-то причине доставлявшие радость и облегчение. Наверное, я долгое время мочился под себя, не имея сил встать.       Облегчение настигло меня в предсмертном состоянии. К тому моменту, скажу прямо, я не чувствовал ни рук, ни ног. Они казались мне лишними в отсутствие стремления куда-либо двигаться. При ледяных ступнях и пальцах рук, сердцевина моя горела дьявольским огнем, иссушая кожу и слизистые.       Прохладный, невесомый, полный живительной влаги, ангельский поцелуй накрыл мои губы. Он разбил толстую корку, неподъемным грузом лежавшую на моей груди. Помню свой первый вздох — жадный и медленный. Тем днем я не умер. Тело смогло сесть и взглянуть на мир.              

Впервые мир звал меня.

      

      Вся дальнейшая неделя ушла у меня на то, чтобы восстановить привычный ритм жизни. Я тщательно помылся с мылом и щетками, почистил зубы, коротко подпилил ногти, переоделся в чистое, причесался и… выскочил из дома. Себе выдумал занятный предлог. Да, поход в продуктовый звучал весьма убедительно, тем более, что тогда я уже устроил в квартире порядок.       Йокогама — не тот город, в котором приятнее всего дышится, но я наслаждался каждым глотком свежести. Подумать только! Глазел на все подряд, болезненно улыбался и постоянно натыкался на людей. Прохожие, очевидно, принимали меня за ненормального. Или за туриста. Болели от буйства красок глаза, ныли ноги, отученные от нагрузки, но я не сбавлял шага. В момент, когда до магазина оставался метр-другой, я ощутил на себе чей-то внимательный взгляд, пронзавший все вокруг.       Она была так свежа и прекрасна, что я невольно принял ее за ангела. Ах, ангел мой заметил меня! Гин мягко ступала по дороге, не видя, казалось, никого вокруг. И я видел лишь ее одну.              — Здравствуйте, Вы меня помните? — сказала она, изо всех сил вцепившись в ремешок сумки.              Я не мог ей ответить. Мне было ужасно стыдно за тот мерзкий вид, в каком я посмел перед ней предстать. С нашей встречи, с нашего обмена письмами прошел почти год, но для меня ни дня не проходило без мысли о ней. Я постоянно думал о том, как она, чем занята, чем питается, по погоде ли одета… Она обо мне не думала совсем. И не должна была, справедливости ради.              — Здравствуй, — сухо сказал я и попытался отвернуться, спрятать лицо.              — Простите… Вы такой бледный, может, обратитесь к доктору?              И она перебежала через две проезжих части, чтобы сказать мне это? Только это?       Я отмахнулся от ее неуклюжей заботы, не нуждаясь в жалости. Гин, очевидно, была чуткой девушкой. Она опустила глаза и сбивчиво заговорила.              — Вы ненавидите меня так же, как мою работу… Я не могу Вас в этом винить… С того дня мы не встречались… Извините, я действительно думала обо всем. Долго думала. Будь у меня такое право, я бы написала Вам еще одно письмо… Но Вы… Вы светлый и честный человек, я не хочу пачкать Вас своими письмами…              — Напиши, прошу тебя, — с болью в голосе сказал я, — умоляю.              Мы стали встречаться.       То были самые невинные мои свидания. Наш ресторанчик располагался в четырех кварталах от моего дома, что вынуждало меня всякий раз покидать нагретый угол, но делал я это с непривычным удовольствием и нежным трепетом в груди. Она никогда не заставляла себя ждать и появлялась, словно призрак, из темного проулка. Сперва мое сердце пропускало удар, как в случае, когда нога не находит под собой ступеньку, позднее я привык и к этому.       Мы оба совсем не подходили этому месту. Мое волнение вне дома становилось почти осязаемым — колючим и холодным, будто длинные иглы, и чем сильнее я скрывал это от Гин, тем гуще она краснела. Мы были неловкими собеседниками. Она, будучи сильно младше, не понимала моих шуток и разговоров о литературе. Я, долгое время не имевший хоть какого-нибудь собеседника, не решался смотреть ей в лицо.              Но знал его наизусть.              Помнил каждую ресницу, каждую родинку… Силы небесные, я мог бы писать ее точные портреты!       Очень скоро стало понятно, что Гин не ищет спутника жизни, не ищет себе любви. И это обстоятельство разбивало мне сердце. Я хотел вечно покрывать ее колени и запястья невесомыми, едва различимыми поцелуями, шептать ей приятные вещи после распитой бутылки саке, перебирать ее безупречные волосы перед сном. В самых нелепых мечтах мне виделись сцены нашей семейной жизни. Я желал свадьбы, нового жилья, которое мог себе позволить. О, я бы без раздумий женился на ней! Гин была моей прохладой в знойный день, глотком свободы в унылом самозаточении.              Она согласилась стать моим другом.              — Ты поступаешь опрометчиво, находясь со мной наедине в незнакомой для себя обстановке, — однажды заявил ей я. — Откуда тебе знать о моих намерениях?              Гин мягко улыбнулась этим словам. Мне выпал шанс приютить ее у себя до утра. Съемная квартира служила отменной приманкой для врагов, но никак не безопасным пристанищем. Случалось ли мне с тех пор следить за ней? Да. Были причины. Скажем, участившиеся нападения. Негодяи окружали Гин повсюду! Они караулили ее у дома, шли за ней от головного офиса до продуктовых магазинов.       Куникида и Ацуши могли спокойно не знать ее «гражданского» лица, встречаясь с ней до того десяток раз, но грязь, следовавшая за Акутагавой по пятам, была иной породы. Конечно, Гин пришлось многое мне объяснить прежде, чем открыто появиться на пороге моей квартиры.              Господин в шляпе поседел бы, услышав наш разговор о делах их организации!              Без имен, разумеется, Гин работала на давно известного мне человека — не просто работала, но даже была его приближенной. У Накахары же изрядно прибавилось врагов за последние годы. Одних не устраивал его успех, иные состояли в группах скрытого противодействия официальному управлению. Так Гин стала негласной мишенью для всех противников ее брата, опекуна и начальника.              И я жалел ее.              Ни одно оружие не должно было находить отражения в этих светлых глазах…       Со временем мне становились понятны чувства Куникиды. Когда любимый человек наедине предстает таким замечательным, нежным и добрым, ты отпускаешь ему разом все грехи.              Классическая ошибка.              Способный на убийство вольно или невольно проявит агрессию к близкому. Насилие есть самый действенный метод получать желаемое, познавший же сей инструмент со временем потеряет способность и потребность ставить себе ограничения. Вырваться из этой паутины нельзя хотя бы потому, что пауку необходимо чем-то питаться.              — Мне, наверное, не следует говорить…              — Тогда не говори, — я протянул ей столовые приборы. — Ешь, остынет.              — Спасибо… Но я хочу сказать.              — Не стоит.              Тогда она как следует ударила кулаком по столу, заставив меня от испуга выронить палочки. Вся ее фигура источала свет такой поразительной силы, что несколько минут я не мог даже пошевелиться. Прежде мне думалось, будто бы грань между вежливой девушкой в воздушных платьях и безжалостной убийцей Портовой Мафии крепка, как древняя стена, и почти осязаема, как чашка с кофе или ручка двери. В тот момент я окончательно убедился в обратном. Граница казалась призрачной и неуловимой.              — Что такое?              — Не мешай делать комплимент, ясно? — заявила Гин.              Она правдоподобно открывала рот, но говорил со мной Накахара. Это жуткое чувство не давало мне покоя. Я видел любимую девушку, которой готовился простить все на свете, а слышал наглого рыжего выродка, внесшего раздор в мою жизнь.              Ноги мои задрожали.              — Только хотела сказать, что с тобой я чувствую себя в безопасности. Знаю, ты снова спишешь все на мою молодость, но опыта общения с мужчинами мне не занимать. Все это глупости. Ты — самый замечательный, стабильный и добрый человек на свете. И мне… — теперь, когда дерзость ее прошла, она застенчиво опустила взгляд. — Иногда чувствую себя глупо рядом с тобой. Я не читаю Тургенева, не разбираюсь в еде, не знаю иностранных языков… Ты совсем другой. Из другого мира.              Ее слова пробудили во мне совершенно нелепые воспоминания родом из юности. Они проступили предо мной так живо и ярко, что душа моя на миг согрелась от света примитивных лампочек накаливания.              Я прежде знал одну старуху – бывшую гейшу. Она ходила как утка и сопливо посасывала мундштук за игрой в карты, на которой я всякий раз горячо настаивал. С этой дамой мы были странными друзьями. Женщиной она казалась мне неприятной, но мудрой. Она составляла мне компанию унылыми вечерами, когда оранжевый свет от электрических ламп и раскаты грома особенно изменяли сознание. Старуха охотно тянула принесенное сливовое вино и много курила, а я рассказывал ей об учебе. То был первый курс.              — Ну, мальчик из другого мира, что ты там изучаешь в своем университете?              — Языки, математику, программирование… Не делайте такое лицо, Христа ради!              Она отставила вино и погрозила мне сморщенным пальцем.              — Я начинаю жалеть, что рассказала тебе об этом, мальчик! Не надейся, что моя любовь к Господу вдруг пересилит гнев! Со мной достаточно грехов, на Рай я уже не претендую. Берегись меня, — старуха вернулась к мундштуку. — Ну, это твое программирование…              — Да?              — Технологии продвинулись, тяжело с этим, а?              Я вздохнул и поправил очки.              — Не знаю, мне многое дается так легко, что мать переживает. Она говорит, что когда-нибудь это обстоятельство сыграет злую шутку.              Дама глубокомысленно посмотрела на меня и покачала головой.              — Она, конечно, права. Материнское сердце не знает покоя. Но ты сможешь помочь матери, если станешь зарабатывать на своей удаче… Да… Только ей не говори об этом…              Ее съемная квартирка тонула в табачном дыме, даже благовония не способны были перебить скверный аромат. Сухая и тощая, старуха курила постоянно, а один доктор на похоронах шепнул мне — якобы легкие при вскрытии у нее были страшного черного цвета.              Меня это не удивило.              Меня, скорее, поражала долгая жизнь женщины, пережившей два атомных удара, Вторую Мировую, мучительные роды, потерю сына, землетрясения, наводнения, голод, пытки и продолжительное сотрудничество с мафией.              Сигареты ее бы не убили.              Я вообще спокойно относился к курению, пока Гин при мне достала полупустую пачку сигарет. Она без задней мысли закурила. Помню, смотрел на нее с широко открытыми глазами и не мог поверить в такую реальность. Но Гин, увлеченная рассказом о прочитанной книге, долгое время словно и не замечала моего ступора. А сигарета в пылу разговора рисовала неопределенные фигуры над столом.              Меня сразил ужас.              — Что-то не так? — пусто спросила она. — О чем ты задумался?              — А? А… Я не знаю… Просто… Ты… Ты не говорила, что куришь…              Я нервно теребил рукав рубашки, мечтая забрать свои слова и спрятаться в спальне под одеялом. От волнения к самому горлу подступила тошнота. Гин не должна стать свидетельницей этого позора… Мне стало стыдно и гадко от самого себя.              — О, извини. Прости. Забылась.              — Нет-нет-нет, не извиняйся… Молодость, сигареты, алкоголь — сам таким был, все понимаю.              — Серьезно? — она очаровательно вскинула брови. — Не верю… Ты такой правильный.              Воскресным утром уже знакомая мне дама в красных очках доставила короткое послание на небольшой салфетке.              Друг,       я оказалась в затруднительном положении. Не знаю, увижу ли тебя снова. Надеюсь, нет. Должно быть, я совершаю ошибку. Ничего не отвечай и не спрашивай. Я свяжусь сама, если смогу. Вокруг опасно.       Люблю,       Гин.              Не чувствуя ног, я сполз по стене. Это было выше моих сил!       

Женщины новой эпохи набирали сообщения в мессенджера х.

      

Моя — отправляла записки на салфетках.