28

Мин Юнги стоял на втором этаже, держался за поручень и смотрел вниз на своего омегу. Тот был одет во всё белое, а в светлых волосах красовалась заколочка в виде белой лилии. Это напоминало день их свадьбы. Тогда старший сын Минов думал, что всё изменится. Что этот день подарит ему верного и любящего омегу. А сейчас альфа смотрел на свою пару и грустно улыбался. Ничего не работало. Пак Чимин стал его супругом не по любви. Там, возможно, даже симпатии не было. Только смирение. Только слёзы в глазах. В ночь Брачной охоты омега мечтал о другом альфе. Он бежал быстрее всех, громче всех смеялся, буквально сиял. Юный Чимин был влюблён и знал: его альфа обязательно обгонит остальных и заявит на него права. Оставит метку на его тонкой шее. Только вот единственный сын Паков не знал, что его лучший друг — Ким Тэхён, который тоже участвовал в забеге, всего за несколько дней до этого узнал: их общий друг альфа Чон Чонгук оказался его истинным. Они и сами были в шоке. Не верили, что судьба так резко и жестоко изменит ход их жизней. Не успели предупредить своего любимого Чимини. Поэтому омега Пак Чимин стоял, облокотившись о старый дуб, и громко рыдал, когда увидел, как его любимый альфа бежит в другую сторону. Как тот с горящими глазами догоняет его лучшего друга и нежно прокусывает шею Тэхёна. Звук разбившегося сердца заглушил своим треском шаги приближающегося альфы. Горькие слёзы размыли силуэт неизвестного мужчины и допустили его приближение. Громкие всхлипы и рыдание перекрыли ужасный звук, вырвавшийся из горла омеги, когда альфа вонзил в его нежную шею свои отвратительные клыки. Даже спустя неделю Юнги с разрывающимся сердцем смотрел, как Чимин шкрябал и заново разрывал зажившую метку. Ему хотелось обнять и утешить омегу, когда тот ночами рыдал в подушку и задыхался от нехватки воздуха. Альфа и сам в эти моменты дышал с трудом. Будто что-то сжимало его грудь, не позволяло вдохнуть полной грудью. Словно чьи-то когтистые лапы держали на месте, не давая пошевелиться. Этот зверь внутри разрывал плоть, уродовал, заставлял чувствовать боль. Не такую сильную, которую переживал его маленький омега. Конечно не такую. Но тоже невыносимую. В ту ночь Юнги заявил права на сына Паков, потому что, увидев его впервые на званом ужине, вдруг почувствовал: «Вот. Его я хотел бы защищать». Он был старше Чимина на пять лет и ненавидел эту разницу. Всё потому, что был вынужден смотреть, как привлекательный мальчик взрослеет и влюбляется в другого. Сильно. По-настоящему. Такой бывает только первая любовь. И она была взаимной. Юнги не желал сдаваться, но и бороться не мог. Единственное, что всё ещё оставалось в его руках — это брачный забег. Каждый год он отклонял приглашения. Отказывал омегам, организаторам, родителям. Альфа тянул с этим для того, чтобы дождаться Чимина и принять участие в забеге вместе с ним. Он знал, что станет свидетелем, как сын Чонов поставит метку на шее любимого омеги. И ждал этого. Ждал того момента, когда же уже будет поставлена жирная и окончательная точка в его влюблённости. Хотел переступить черту, которую Пак должен был провести для него, пусть и неосознанно. Но всё пошло не так. Юнги был самым быстрым альфой, поэтому ему не составило труда обогнать остальных участников и даже омег, которые стартовали на пять минут раньше. Никто не заметил, как он промчался мимо и затаился в тени старого дуба на опушке. Оттуда ему было хорошо видно, как разбивается сердце Пака Чимина. Он наблюдал, как двое истинных — Чонгук и Тэхён — скрепляют свои брачные метки прямо у всех на глазах. Укус альфы был быстрым, решительным. Судьба сделала свой выбор, но не в пользу Чимина. Юнги стоял в стороне и не знал, что ему делать. Всё внутри сжалось. Как будто кто-то вырвал кусок его собственного сердца и сжал в кулаке. Чимин переживал свою первую настоящую боль, первое предательство и первую неразделённую любовь. Его чувства были растоптаны. Он был раздавлен и сломлен, к тому же альфа знал, что укус сейчас стал бы не жестом защиты, а насилием. Прокусить шею в таком состоянии — всё равно что добить, а не спасти. Это было бы так же жестоко, как то, что только что сделал Чонгук. Мин Юнги не был плохим. Он был влюблённым. И слабым именно из-за этой любви. Альфа подошёл к омеге не для того, чтобы унизить ещё больше. Он просто хотел быть рядом. Кусал и просил прощения за всё, что тот чувствовал в этот момент. Юнги умолял простить и его, и весь этот мир. Но Чимин был в истерике. Он ничего не слышал. Омега захлёбывался рыданиями, терялся в боли, словно вся эта сцена перед его глазами была вырвана из чьего-то жестокого сна. Альфа пытался докричаться до него и в глубине души надеялся, что однажды сердце Чимина назовёт его домом. Но даже на свадебной церемонии омега был несчастен. Был всё таким же красивым, но уже не сияющим. Он улыбался, говорил нужные слова, держал спину прямо, вежливо общался с гостями, родителями, деловыми партнёрами и с собственным мужем. Но эта улыбка ничего не значила. Она была искусственной. Юнги видел, как сильно она отличалась от той, настоящей. Он знал. Потому что он помнил, как выглядел счастливый Пак Чимин. Тот Чимин громко, заливисто смеялся, постоянно что-то напевал и пританцовывал. Омега любил комплименты и умел флиртовать. В нём было солнце. Но разбитое сердце и брак с нелюбимым альфой оставили от него лишь оболочку. Всё такую же прекрасную снаружи, но выгоревшую изнутри. Словно ткань, пропитанная слезами и кровью. Никакая забота не могла это изменить. Ни поддержка, ни тепло, ни даже его постоянное присутствие рядом. Омега позволял прикасаться, не отталкивал, иногда даже отвечал на ласку, но это было всё. Это был максимум. Юнги никогда не трогал его по-настоящему. Он не просил, не настаивал, не намекал. Только обнимал. Пытался отогреть руки и сердце. Слушал. Разговаривал. Ждал. Альфа не сказал ни слова о том, что уже давно пора бы скрепить метки, не напоминал, что люди шепчутся, что Чимину нужно оставить след на его шее. Он просто молчал. Потому что всё это было неважно. Важно было лишь одно — быть рядом. Терпеливо, без условий. Не лезть в голову с советами, не торопить, не давить. Юнги просто присутствовал. И жил надеждой, что однажды в глазах супруга появится нечто большее, чем холодная благодарность. Что во взгляде омеги мелькнёт тёплая искра. Не от привычки, не от уважения, а от чувств. Настоящих, живых. Таких, за которые Юнги отдал бы всё. Бал Новой Луны, где традиционно праздновали новые союзы, прошёл для них отвратительно. Чимин тогда держался за его руку с усилием, словно та была единственным, что удерживало на плаву. А глаза, полные слёз. Потому что этот праздник был обязательным, и, конечно же, на нём присутствовали бывшие друзья Пака. Они смеялись, светились от счастья и не скрывали следов любви на коже. Им не было стыдно. А Чимину было. Больно, обидно, горько. Мины не задержались тогда и на пятнадцать минут: Юнги просто увёл супруга домой. Спрятал. Успокоил. Насколько смог. Бал Полнолуния, состоявшийся спустя месяц после брачной охоты, оказался ненамного лучше. Но к тому времени что-то между ними сдвинулось с мёртвой точки. Чимин начал уважать Юнги и даже иногда улыбался. Как оказалось, омега в тот вечер впервые надел маску. Образ, за которым можно спрятаться. Оболочку, в которой было легче дышать, легче существовать. Тогда она его спасла, и с тех пор он с ней не расставался. С момента той роковой ночи забега прошло восемь месяцев. Корпорация Минов устраивала благотворительный бал, и Юнги, как всегда, пытался оградить Чимина от всего лишнего: от камер, от интервью, от светских встреч и ненужных взглядов. Всё, что касалось официальной стороны их союза, он брал на себя. Всё, кроме самого посещения. — Чимини, ты пойдёшь со мной на бал? — спросил он как-то вечером, продолжив аккуратно подписывать приглашения рукой. Омега оторвался от чашки и медленно поднял на него взгляд. — Конечно. Я же твой муж. Голос звучал спокойно, даже мягко, но в этой нейтральности не было жизни. Ни капли тепла, ни малейшей искры. Оболочка. Та самая, с которой он сжился. Юнги не стал перечить. Не стал поправлять. Не стал требовать честности. Потому что они не были мужьями. На альфе всё ещё не было метки его пары, его омеги. Узел не был завязан. Церемония бракосочетания осталась только в документах, но не в сердцах. — Спасибо, омега, — слишком тихо ответил Юнги. Он знал, что Чимин будет блистать на этом балу. Он всегда был красивым. Но не ожидал насколько. Омега стоял у мраморного фонтана в самом центре оранжереи, окружённый светом люстр, шелестом голосов и ароматами ночных цветов. Белый костюм с перламутровым отливом подчеркивал утончённость фигуры. Волосы заколоты заколкой, губы сияли прозрачным блеском, а в каждом движении чувствовалась грация. Он держался так, будто быть мужем Мин Юнги — это честь. Дар. Привилегия. Альфа стоял на балконе и не верил глазам. Казалось, омега на мгновение опустил маску. Позволил себе быть настоящим: без оболочки, без тщательно выверенной нейтральности. Настоящий Чимин, которого Юнги так отчаянно ждал, вдруг стал ближе. Неуловимо, почти на грани воображения, но стал. И от этой догадки запекло в груди. Хотелось спуститься вниз, обнять, прижать к себе, прошептать: я люблю тебя. Поблагодарить. Пригласить на танец, который, наконец, мог бы значить что-то большее, чем просто формальность. Но рядом с Чимином оказался Уён. Слишком молодой. Слишком обаятельный. Главный бизнес-конкурент Минов, тот, кто никогда не упускал случая насолить, а теперь стоял вплотную к омеге Юнги, улыбаясь так, как будто уже победил. Он легко сократил дистанцию, глянул на балкон и ухмыльнулся: гадко, демонстративно. Потом сказал вслух, без тени стеснения: — Думаю, если бы ты был моим омегой, я бы никогда не дал тебе скучать. И Чимин... Чимин улыбнулся. Тихо, застенчиво. Положил ладонь в протянутую руку. Даже не отпрянул, когда чужая ладонь легла на его талию. Он знал, что за ним наблюдают. Видел мужа. Но не отстранился. Не отвернулся. Позволил увести себя подальше от света люстр, ближе к саду, где не так заметны чужие взгляды. Юнги не отреагировал. Просто посмотрел, как его омегу ведут прочь, и молча спустился вниз. Без слов провёл весь этот дурацкий аукцион. Позировал в одиночестве и мило улыбался в камеры. Один. Это не должно было ощущаться так болезненно, ведь Чимин ему ничего не обещал и не ставил метку. Просто позволял всё это время быть рядом и заботиться. Всё было по-прежнему. Формально. Только сегодня это вдруг стало невыносимо. Потому что на секунду он поверил, что что-то изменилось. Что маска — не вечная. Но, видимо, зря. Возможно, именно сегодня Чимин решил, что с него достаточно. Хватит держаться за оболочку, пора позволить себе жить — не с мужем, а с кем-то другим. Показать себя, но не тому, кто ждал. А тому, кто просто оказался рядом и был чуть веселее, чуть моложе, чуть проще. Когда ужин подошёл к концу и у парадного входа выстроились машины, Уён позволил себе лишнее: резко потянул Чимина и поцеловал. Прямо у всех на глазах. Гости ахнули. Конечно, ведь не каждый вечер на благотворительных балах можно стать свидетелем публичного краха чужих надежд. А Юнги просто кивнул. Как будто принял условия игры. Оценил спектакль. Но не стал ни ругаться, ни аплодировать. Захлопнул за собой дверцу авто и уехал домой. Один. Мин Юнги пора привыкать к одиночеству. Прошло два дня с аукциона. В особняке царила тишина: плотная, звенящая, как в пустом зале после концерта. Вещи Чимина были аккуратно собраны в чемодан, который стоял у подножья лестницы. А на кухонном столе так же одиноко лежала папка с документами о разводе. Подписи оставалось поставить только им двоим. Юнги стоял у окна. С виду спокойный, ровный. Только плечи опущены, будто с них сняли груз, а вместе с ним и веру в то, что их брак ещё можно спасти. — Это всё? — спросил Чимин неуверенно, почти шёпотом. Он стоял у стола, как школьник у доски, который не знал правильного ответа. — Да, — тихо ответил Юнги, так и не повернувшись. — Я не держу тебя. Никогда не держал. Делай что хочешь и с кем хочешь. — Но я не... — Чимин осёкся. Пошатнулся мысленно и физически, будто запнулся внутри себя. Он не знал, что хотел сказать. Или знал, но не сумел подобрать слов. — Я не хотел развода! Я хотел... не знаю. Реакции? Я просто хотел, чтобы ты пошёл и остановил меня. Альфа посмотрел на омегу впервые за этот разговор. И не увидел в нём предательства. Только растерянность и сожаление. Чимин на пять лет младше, и Юнги всегда ненавидел эту разницу. Мин старался не думать об этом, да и Пак будто сам вычёркивал эту разницу в возрасте. А потом напоминал о ней внезапно, как сейчас. Словами, жестами, потребностью в реакциях и эмоциях. Может, он хотел больше страсти? Скандалов? Разбитой посуды? Страстного и примирительного секса? Чтобы доказательства любви были осязаемыми, а не выражались в заботе и тихом «поужинал»? Юнги закрыл глаза. Он не хотел разводиться. Не желал отпускать своего любимого омегу. Этот поцелуй с Уёном был нестерпимым, да. Но не смертельным. Его можно было бы простить. Ради них. Ради того, что всё ещё можно было назвать домом. Поэтому альфа открыл глаза и неспешно подошёл к столу. — Если ты не хочешь развода, — он подвинул документы к омеге. — У тебя есть двадцать восемь часов, чтобы меня убедить. — В чём? — Чимин смотрел прямо, но голос дрожал. — В том, что ты хочешь сохранить наш брак. Осознанно. Не потому, что тебе жалко меня, не потому, что ты смирился. А потому, что ты веришь, что сможешь меня полюбить. Чимин ничего не сказал. Только осторожно кивнул, будто даже это движение могло заставить мужа передумать. Юнги уже собирался выйти, когда почувствовал, как его обняли со спины. Маленькие пальцы сжали ткань его рубашки, а чужой лоб прижался между лопаток. — Спасибо, — тихо прошептал омега. Юнги не видел его лица, но чувствовал — маска, которую Чимин носил столько месяцев, наконец треснула. А слёзы, что быстро впитывались в ткань рубашки, смывали с него ту отстранённость, за которой всё это время пряталась боль. Настоящая, хрупкая, болезненно-искренняя. И в ту же секунду всё изменилось. Когда Юнги отлучился, чтобы принять утренний душ, и вернулся на кухню, в доме уже пахло поджаренным хлебом и беконом. На плите остывал омлет, на столе стояла чашка с кофе, приготовленная ровно так, как он любил. На кухне омега был босиком и в старой футболке альфы: в той, что обычно лежала где-то на дне шкафа, почти забытой, но сейчас ожившей на Чимине, как символ чего-то простого и важного. Он щеголял в ней по дому и сверкал своими красивыми ножками. Омега не уходил в комнату, не запирался в тишине, не отворачивался. Он пел в столовую ложку, танцевал в коридоре, сбивал локтями чашки, смеялся, как будто боялся замолчать. В этих неловких движениях было больше правды, чем в их прошлых беседах. А ещё Чимин флиртовал. Осторожно, мягко, по-детски глупо, будто вспоминал, каково это — быть тем, кем он когда-то был до брака, до молчания, до той самой ночи. Тем, кого Юнги увидел однажды в толпе и решил, что будет любить всегда. — Ты улыбаешься, — заметил альфа на пятнадцатом часу. Да-да, он считал. — Я и раньше улыбался, — пожал плечами супруг. — Просто... до тебя. — Я это заметил. Пауза. Горло саднило от слов, которые слишком долго не произносились. — Прости, Юнги... ты заслуживаешь лучшего, — выдохнул омега. Юнги посмотрел на него. Долго. Тяжело. — Чимини? — ласково сказал альфа. — Тогда будь лучше. На двадцать седьмом часу Юнги лежал в кровати и заканчивал печатать отчёт. Он только что захлопнул крышку ноутбука, когда Чимин вышел из ванной снова в его старой футболке, и молча забрался под одеяло. У них оставался всего лишь час, и уже сейчас было ясно, что развода не будет. Омега за эти часы доказал, что начнёт работать над отношениями. И Юнги большего не ждал. Так что, когда практически голый, тёплый Чимин устроился сверху, лёг на его грудь и обвил его бока ногами, альфа даже немного растерялся. — Можно? — Всегда, — без раздумий ответил Юнги, притянув мужа ближе. Чимин остался сверху. Он первый наклонился и впервые прикоснулся к губам альфы. И в этих поцелуях было столько трепета, будто омега извинялся за каждую ночь молчания. Он целовал губы, щеки, родинки на шее альфы, словно старался стереть старую боль, прежде чем дать место новой близости. Когда Чимин опустился на колом стоящий член Юнги, движение вышло лёгким и уверенным, будто его тело, наконец, вернулось туда, где ему и было предназначено быть. Словно он был создан для этого: закидывал голову, стонал его имя, царапал грудь, тёрся своим членом об его живот, облизывал губы и позволял себе быть желанным. — А-альфа... — Я здесь, омега, — шептал Юнги. — Мой любимый. 
— Я обещаю, что тоже полюблю тебя... Ты только не отпускай, хорошо? Юнги не собирался отпускать. Ни сейчас. Ни двадцать восемь часов назад. Он держал омегу за бёдра, помогал насаживаться глубже, ловил каждый стон, каждое движение, чувствовал, как дрожало тело Чимина и как ныло от желания собственное. Альфа кончил с низким рыком, сжал крепче и толкнулся до упора, загнав узел так глубоко, что омега вскрикнул от острого счастливого чувства наполненности. Целовал супруга в шею, в волосы, в губы, чтобы убедиться, что всё это происходит на самом деле. Шептал, как давно хотел этого, как мечтал. Как любил. Они ещё долго не могли заснуть. Чимин прижимался щекой к груди Юнги, щекотал её дыханием и рассказывал всё, что носил в себе месяцами. Без просьб о прощении. Просто делился. И этого было достаточно. Документы исчезли утром. Юнги проснулся раньше своего мужа, молча вышел из спальни и в такой же тишине аккуратно порвал бумаги на части. Он закончил варить кофе, когда его ослепительный омега появился на кухне: взъерошенный, с помятым ото сна лицом, в его растянутой футболке, из которой выглядывали стройные ножки и тонкие трусики. Альфа поставил перед ним чашку, обошёл столешницу и поцеловал в макушку. — Ты избавился от документов? — шёпотом спросил Чимин, усевшись на стул и подняв глаза. — А что насчёт меня? — Ты можешь остаться, — Юнги провёл ладонью по его спине, словно пытался успокоить. — Если я тебе всё ещё нужен. Чимин не ответил сразу. Он просто придвинул стул ближе, уткнулся носом в живот альфы, вдохнул знакомый запах и ответил: — Всегда.