Отче наш, отвернись

Она была ему противна. Не просто — неприятна. Физически отталкивающа. Её прикосновения били током, как оголённый провод. От них хотелось вздрогнуть, отдёрнуться, обтереться — как от грязи. А когда она улыбалась — в ответ на его колкости, на плевки, обёрнутые в слова, — горло тут же стягивала рвота. Она была невыносимо упряма. До скрежета зубов. До судорог в челюсти. Сколько бы он ни бросал ей под ноги осколки — она проходила босиком. Сколько бы он ни вытирал об неё обиды — она всё равно подставляла вторую щёку. Была рядом. Тёрлась. Как заноза под кожей, как зуд. Как собака, которую не удаётся выгнать — и не за что убить. Порой её хотелось разодрать. До крови. До мяса. До крика. Выцарапать с неё эту вшивую покорность. Искусать. Оставить следы — чтобы знала. Чтобы, может, в этот раз — закричала. Ударила. Плюнула. Исчезла. Но нет. Она сжимала губы. И улыбалась. Улыбка — вымученная, тонкая, как лезвие. Добрая настолько, что становилась больной. И в этом было её самое извращённое насилие — в способности молчать. В способности не уходить. Даже когда он вставал, если она садилась рядом. Даже когда он зажимал других — прямо у неё на глазах. Даже когда демонстративно мыл руки, будто касался не человека — грязи. Иногда ему казалось, она получает от этого удовольствие. Когда он выворачивал её изнутри, копался в самых гнилых кусках её души, в самых болезненных комплексах, тыкал в них пальцем — а она просто стояла. Смотрела. Словно ему разрешали быть зверем. Словно она просила. Он смотрел на неё, как на опечатку в тексте судьбы. Слово, которое напечатали случайно — капсом, жирно, криво. Безграмотно. Без смысла. И прямо сейчас она лежала рядом. В какой-то прокуренной хате, где десяток подростков пьют дешёвую водку и смеются с бредней того, кто уже словил белку. Запах потных тел и сигарет заполнял всё пространство, но он дышал, как человек, которому вот-вот вырвут лёгкие — жадно, прерывисто. Потому что иначе почувствовал бы другой запах. Запах чего-то до одурения сладкого — вроде молочного шоколада или ванили. Он — ненавидел шоколад. Она — была пропитана этим запахом. Он бы хотел её выжечь. Стереть. Уничтожить. Но в этом же желании — трещала его суть. Потому что только то, что внутри, можно пытаться вырвать так яростно. Темнота за окнами не отступала, и на миг показалось, что она не отступит. Рассвет не наступит, и он задохнётся здесь — в квартире, где половина не вспомнит его имени, а вторая половина подумает, что он спит. Никто не обратит внимания. Никто, кроме неё. И в этом была её мерзость. Она знала, где он гниёт. Знала его самую гнойную, самую неживую часть души. Знала, чьё имя он выкрикивает, когда просыпается — весь потный, испуганный, растерзанный. Возбуждённый. Сейчас она дышала рядом. Ровно. Легко. Слишком легко. Как будто воздух не воняет алкоголем, гнилью и потом. Как будто её не тошнит от него — а должно бы. Он бы сам себя возненавидел, если бы был ею. Она поднялась с кровати слишком грациозно — так, словно она нежная, пластичная балерина, а все вокруг — калеки, не умеющие двигаться вообще. Он следил, как её рука ложится на горлышко бутылки вина. Дешёвого, красного, полусладкого. Самый противный вкус вина. Кислятиной режет горло, а цвет — такой, словно кровь перемешали с водкой. Когда она ушла в другую комнату, дышать, что удивительно, легче не стало. Напротив. Он начал задыхаться — в нос ударил запах этой квартиры с новой силой. Кромсал ноздри, оседал в горле, перетекал в желудок. Он не хотел чувствовать её запах. Но только сейчас понял, что всё это время дышал только ею, наивно обманывая себя. Он выдохнул тяжело — словно выдыхал вековую боль, проклятие, передаваемое по наследству каждому мужчине в роду, которого прокляла когда-то сожжённая ведьма. Ведьма, которую, возможно, в прошлой жизни он сам и сжёг. Сжёг — потому что была слишком изящна, по сравнению с другими женщинами. Слишком манящая. И слишком… не принадлежавшая ему. Он медленно поднялся. Ноги гудели от напряжения — как будто каждая венка внутри противилась, умоляла: «Не иди за ней». Но он шёл. Это была уже не его плоть. Это была чья-то жажда. Слепая, звериная. Возможно, того, кто когда-то сжёг одну ведьму в адском огне. Он вошёл в комнату — и время сделало вдох. Она стояла у окна — как тень, как мираж. Свет уличного фонаря касался её волос — и они казались золотыми. Не потому что были. А потому что он видел в них всё то, чего у него никогда не было. Тепло. Тишину. Спокойствие. Рядом, болтая ногами, сидел кто-то. В пылу ярости сложно разобрать, кто там. В пылу ярости можно было понять только одно: там парень. Сидит рядом с ней. Непозволительно близко. Непозволительно — потому что он не позволил бы этого. Сбросил бы его с окна, лишь бы он не касался её рук — даже мимолётом. Он смотрел на них, как на богов чужой религии. Не потому что они были выше — а потому что были не из его мира. Как будто кто-то вырезал их из другого времени. Из другого материала. Из другого языка. Парень что-то сказал. Тихо. С улыбкой. Её улыбка была в ответ — та, от которой его всегда выворачивало изнутри. Та, в которой он видел всё: снисхождение, тепло, открытость. Всё, что должно быть направлено на него. Но она дарила это другому. Дарила — как будто это не что-то священное. Как будто она имела право раздавать это всем, кто заставляет её смеяться. Как будто она имела право смеяться. Он стоял — и молчал. Внутри него клокотало. Не вина. Не стыд. Не желание. Что-то третье. Четвёртое. Безымянное. Ярость, рождающаяся в вулкане. Выжигающая лёгкие — и вместе с тем, сжигающая что-то ещё. Что-то, находящееся в грудной клетке. И он понял, что слаб. Слаб — не потому что не мог победить её. А потому что не хотел. Потому что из всех способов спастись — он выбирал её. Каждый раз. И именно за это — он её ненавидел. А себя — ещё больше. Он стоял в дверях, пригвождённый к проёму невидимыми гвоздями. Развернуться и уйти — было бы спасением, которое он вымаливал сейчас у святых. Но святые не снизошли бы. Не к нему. Потому что всё, что было святое в мире, находилось перед ним — отвернувшееся к окну, прильнувшее руками к пыльному подоконнику, так словно не замечает пыли. Так словно не замечает грязи, которая липнет к её бледной коже. Так словно не замечает грязи, которая пытается её коснуться. Он обернулся. Зашагал прочь. В туалет. На улицу. Куда угодно. И пока он шёл прочь — ветер из распахнутого окна поднял уголок её платья. И в этом коротком, ничтожном движении была поэзия всего, что он никогда не заслуживал. На улице было липко от сырости. Всё напоминало весну — но только по календарю. По ощущениям — гнилая осень: грязь под ногами, мокрый асфальт и тусклый свет фонарей, который не освещает, а лишь подчеркивает тьму. Он сел на бордюр. Закурил. Табак казался безвкусным. Даже дым не резал горло. Будто и сигарета знала, что всё остальное — больнее. Рассвет мягко озарял всё вокруг, словно крича: «Смотри, вокруг есть мир, и он не так мерзок. В нём есть цветы, есть смех детей, есть запах сирени, есть красивая музыка.» Вот только ему это было не нужно. Цветы гниют. Дети вырастают. Сирень отцветает. А музыка… Музыка забывается в гомоне жужжащих мыслей. Драматизировать было не в его стиле. В его стиле было замалчивать. Затыкать собственную голову разными способами: девушками, мимолётными шутками с друзьями, алкоголем и быстрым дофамином. Зажмурив глаза, он представлял. Представлял её в самых мерзких амплуа. Представлял, как она стоит среди трупов. Как лежит в насекомых. Как сидит среди толпы мужчин. И всё равно — даже в этих фантазиях она была словно что-то неземное. Что-то, сошедшее с небес. Не как ангел — а как судный день. День, когда её бледная рука обрушит сотни голов, а нежную кожу зальёт кровь всех неверных, всех грешников этого мира. И он падёт первым. И будет счастлив, ведь падёт от её рук.