Nature Mort

Кашель появляется в середине зимы. Влажный, дерущий горло и мерзко клокочущий где-то за ребрами, в самой глубине легких, он неистово раздражает. Все никак не прекращается – лишь на время затихает, чтобы вскоре снова вырваться наружу рваным, хриплым клекотом, захлебывающимися звуками. Надо было одеваться теплее, решает Субон, кутаясь в толстовку на несколько размеров больше – ту, которую Намгю отрыл где-то на распродаже и кинул в него не глядя. Тогда Субон молча кивнул. Ладно, молча и немного ахуевше. Сейчас он зарывается в капюшон поглубже, словно это ему чем-то поможет, и вдыхает запах их общего кондиционера для белья и чужого ладанного парфюма. И, блять, явно надо меньше курить, отчитывает сам себя Субон, когда вместо слюны с мокротой на ладонь летят мелкие кровавые брызги. Хотя, судя по всему, уже поздно об этом париться. Пиздец, ирония судьбы. Сначала он действительно списывает на простуду. Окей, довольно странную простуду, он готов признать, но это звучит лучше всех оставшихся альтернатив. Потом – на всевозможные болезни легких, начиная с пневмонии и заканчивая раком с туберкулезом. Свободных денег на обследование у него все равно нет, до стипендии еще жить и жить. Ну, если жить-то получится. Каждое утро начинается с ощущения, что кто-то грызет грудную клетку изнутри, вгрызается в плоть и дерет-дерет-дерет зубами, стискивает легкие до крови. Что-то живое, болезненно тянущееся к солнечному сплетению. Он задыхается, хрипит в подушку, надеется, что не разбудит Намгю, спящего за стенкой. Кажется, он и не заметил ничего, потому что вечером, привычно, беззаботно и слегка у себя на уме, кивает: – Давай посмотрим “Чужого”. Субон кивает. Конечно, давай посмотрим. Что угодно, если честно, если ты будешь рядом, хочет хрипло гаркнуть он – потому что иначе теперь говорить и не получается – но все-таки молчит. Даже держится, какое-то время. Изредка отпивает свое пиво, смеется в нужные моменты, поддакивает Намгю, когда тот решает подъебать персонажей. Но когда на экране грудолом с хрустом разрывает чужую плоть, вырываясь из чужой грудной клетки – Субону становится как-то не по себе. Ладно, ему становится откровенно хуево. Он словно проживает это ощущение на себе. Он подрывается с дивана, кидаясь в ванную, и блюет-блюет-блюет вчерашним кимбапом и светлыми лепестками, которые, словно издеваясь, щекочут больное горло, заставляя задыхаться и хрипеть еще сильнее. Намгю начинает долбиться в ванну минуты через две. К этому моменту Субон уже успевает стянуть с себя чужую толстовку, чтобы не испортить, и даже умыться холодной водой. Стук в дверь заставляет его вздрогнуть. – У тебя там все норм? – кричит Намгю, стараясь перекричать шум бегущей воды, и Субон мычит в ответ что-то невразумительное. – Я могу войти? – Не сейчас, – просит Субон, судорожно пытаясь смыть блевоту и лепестки. Лепестки, блять. Что за сюр? – Ты заболел? – Мм, – мычит Субон, жалея, что нельзя послать Намгю нахуй прямо сейчас, потому что тот обидится, – Наверное, траванулся. – Тебе регидрон принести? Просто уйди, хочется взвыть Субону. Уйди-уйди-уйди, я только что выблевал почти целый цветок, мне сейчас не до регидрона. – Позже. Он зажимает рот кулаком, стараясь подавить рвущийся смешок, который сейчас совсем не в тему. Он блеванул лепестками. Прямо-таки настоящими. Горьковатый цветочный вкус даже еще чувствуется на корне языка. – Ты там что, плачешь? – кричит Намгю из-за двери. – Нет, – хрипло гаркает он в ответ, – Намсу, дай прийти в себя, а? За дверью бормочут что-то в стиле “ну и приходи на здоровье”, прежде чем развернуться и уйти обратно в гостинную. Субон, наконец, остается наедине с зеркалом, и вид у него оказывается, мягко говоря, жуткий. Лицо серое, под глазами – багрово-синие тени. Из уголка рта тонкой струйкой сочится кровь, капая на керамику – а он даже не почувствовал – и вдруг он понимает, что губы тоже в чем-то – словно бы в цветочной пыльце. Он садится на пол, прижимаясь лбом к холодному бортику ванны, и выдыхает. Лучше бы рак.

***

Браузер выдает одно слово: ханахаки. Читать как: пиздец. Цветение от безответной любви. Бред. Брехня. Редкая, неофициальная болезнь. Эстетизированная до черной пелены бешенства перед глазами. Малолетние придурки, составляющие коллажи, даже не представляют, каково это – полвечера блевать кровавой мокротой вперемешку с полупрозрачными лепестками. Субон во флористике не разбирается, поэтому с час листает фотографии белых цветов, стараясь отыскать подходящий. Их много, оказывается. Все похожи: светлые, нежные. Вроде как находит. Гардения. Слишком пронзительная, слишком сладкая. Символ подавленных чувств. Даже не убитых – лишь загнанных под кожу, пока не начнут прорастать. Субон не замечает, как начинает дрожать. Снова зажимает рот ладонью, теперь – от всхлипов. Лепестки, эти мелкие мрази, все еще ощущаются на корне языка, как горечь после дешевого кофе. Он старается не шуметь, чтобы не разбудить мирно сопящего у себя в комнате Намгю. Тот довольно посапывает под очередной летсплей по майнкрафту, пока Субон давится собственным хрипом. Наверное, так делают для тех, кого любят. Не будят их. Не мешают. Субон не знает. Он закрывает ноутбук. Экран гаснет, оставляя его в темноте, только тусклый свет уличного фонаря растягивает по полу чернильные тени. Он сидит, не двигаясь, с опущенной головой. Руки дрожат. Нельзя говорить об этом Намгю, иначе та дружба, что сложилась у них за несколько лет сожительства, наверняка схлопнется, как карточный домик. В лучшем случае. В худшем, Намгю его отошьет, и блядская гардения убьет Субона на месте. И что с этим делать? Субон медленно достает сигарету. Смотрит на нее. Хочется закурить. Возможно, отчасти из-за желания чтобы все это закончилось побыстрее. В последний момент он все же откладывает пепельницу. Пальцы все равно дрожат, да и Намгю надерет уши, если он подпалит что-то. Вместо этого он бредет на кухню и пьет воду прямо из под крана. Холодная струя, железный привкус, цветочная горечь – все смешивается. Когда он возвращается в комнату и падает лицом в подушку, плакать уже не хочется. Вместо этого наступает какое-то холодное оцепенение. А в груди – шевелится. Проросло.

***

Субон учится ловить приступы еще на подходе. Сначала – легкое трепыхание у ребер, затем – зуд на корне языка и першение в горле. Он заранее идет в ванную. Глотает воду с солью. Непонятно, насколько она вообще помогает, но даже в качестве плацебо – сойдет. Все равно у Субона нет ничего лучше. Поэтому он глотает эту дрянь до звона в ушах. Иногда – просто глотает лепестки, закусывая мятной жвачкой. Вот так вот легко и просто. В мусорке под раковиной – скомканные бумажные полотенца. Ими он вытирает кровь с губ, в них он заворачивает мятые лепестки. Выбрасывает ночью, когда Намгю спит. Иногда ему хочется подойти, экспрессивно плюнуть себе ими в ладонь, и протянуть к чужому лицу. Прямо так, в слюне и крови. Сказать: “Смотри. Это все ты. Это влюбленность в тебя выворачивает меня наизнанку и заставляет цвести изнутри.” Но он держится. Молчит. Учит наизусть ритм жизни Намгю, чтобы эффективнее заметать следы. Бережет хоть какой-то контроль, что у него остался. Иногда, по утрам, когда Намгю выходит к нему – заспанный, в старой растянутой футболке, лениво почесывая затылок и бормоча “опять не выспался” – Субон чувствует что-то настолько нежное и трепетное, что ему становится не по себе. Гардения внутри дичает, сходит с ума, выворачивает легкие, стараясь дотянуться до Намгю, но Субон игнорирует эти порывы, морщась, и оправдываясь слишком горьким кофе. Намгю принимает свою кружку и говорит: – Знаешь, Субон, ты классный друг. Субон улыбается уголком губ, пока гардения оплетает сердце, мешая сердцебиению. Ага, спасибо.

***

Когда Субон под вечер выползает из комнаты, Намгю сидит на кухне, неудобно подвернув под себя ноги и сверля взглядом контейнер из-под лапши, куда периодически стряхивает пепел с сигареты. На краю стола – знакомого вида зиплок с белым порошком. Для Субона не секрет, что он иногда принимает. Не идиот же он, в конце концов. Вся чужая комната буквально пропитана тошнотным запахом химии. Да и сам Намгю подозрительно часто залипает на узоры на обоях. Но он молчит. Может, старается этим доказать гардении, что никого он, на самом деле, не любит – любящий человек попытался бы помешать чужой зависимости. Любящий человек был бы лучше, чем Субон. Субон и любить-то не умеет. Намгю молча смотрит на него из под челки, глаза блестят – не от слез, скорее, от усталости или той дряни, которую он принял. Не важно. – Опять горло? – бормочет хрипло, будто самому себе. Субон кивает, держась за край раковины. В груди натянутое, как струна, больное. Но привычное. Он уже почти не замечает. Молчит. Пьет воду маленькими глотками, смывая привкус лепестков с корня языка. Намгю протягивает ему вторую сигарету. Не глядя. Так, по инерции. Субон отказывается жестом. – Ты странный, – говорит Намгю, – Какой-то.. тихий. Как неживой. Замолкает на секунду, снова утыкаясь взглядом в контейнер, где пепел медленно тонет в остатках бульона. – Знаешь, ты единственный, кто не хочет меня перекроить. Клево. Ты будто и не человек. Субон прячет улыбку, грозящую вот-вот сорваться в истерику. Конечно, он не человек. А ебаная цветочная клумба.

***

Субон дотягивает до весны. Приятный бонус. Может, еще успеет послушать птичье чириканье, перед тем, как откинуть копыта. А может, к моменту, когда птицы вернутся, ему будет уже все равно. Трещины на потолке уже давно изучены досконально, но он все равно следит взглядом за переплетением, стараясь игнорировать боль, что с каждым разом становится все острее. Гардения словно издевается, ворочаясь лезвиями в грудине. Он кашляет – приглушенно, в подушку – и чувствует привычную горечь во рту. Не цветочную – металлическую. Горло давно разодрано в мясо, говорить трудно. Он уже не считает, сколько лепестков проглотил за последнюю неделю. Иногда они слипаются в комки. Иногда не лезут совсем. Иногда становятся в гортани, не давая дышать и заставляя синеть лицом, в попытке глотнуть воздуха. Иногда изнутри ломает с такой силой, что Субон желает только одного – чтобы гардения милосердно накачала его своим ядом до точки невозврата. Когда Намгю заходит на кухню с сигаретой в зубах, Субон сидит за столом – худой до прозрачности, с черными синяками под глазами и, теперь привычным, тремором в пальцах. В чашке давно остывший, но так и не тронутый, чай. Он не поднимает глаз. Намгю, на удивление, не заводит свою шарманку про врачей, просто спрашивает: – Ты окей? – сбивая пепел в старую чашку. Субон чуть шевелит плечами. Это даже не кивок. Он молчит долго. Так долго, что Намгю почти отворачивается. Готовиться уйти. И тогда Субон говорит: – Дай мне.. что-нибудь. Намгю замирает. Переспрашивает бесцветно: – Что что-нибудь? – То что сам.. иногда. Когда не можешь уснуть. Тишина между ними тяжелая, плотная. Субон смотрит в кружку, словно приценивается, как бы там получше утопиться. – Это хуйня, Субон. Она тебя изнутри жрет. Меня ты изнутри жрешь, до дрожи в коленях хочется закричать. Даже в хосписе облегчают страдания. – Я просто.. – он не находится что сказать, обрывает сам себя. Врать бессмысленно, вроде как. Намгю медленно обходит стол, садится напротив. Смотрит долго, слабо моргая. – Я не думал, что тебе настолько хреново, – говорит он тихо. – Ты же никогда не.. – Я просто устал, – перебивает Субон. – Очень. Снова кашляет. Слишком резко. Плечи вздрагивают. Он прикрывает рот рукавом. Хорошо, что на темной ткани почти не видно пятен. Губы Намгю сжимаются в тонкую линию. – Это не поможет, – говорит он наконец. – Ни мне. Ни тебе. Но все равно встает. Куда-то уходит, и когда возвращается, кидает ему что-то маленькое, тугое, в полиэтилене. – Это не из жалости, – добавляет он. – Просто я очень плохо умею отказывать. И уходит обратно в комнату, оставляя после себя горький запах химии.

***

Намгю просыпается не сразу. Его будит не шум – напротив, настолько гнетущая тишина, что предчувствие чего-то плохого повисает плотной пеленой в воздухе. Он лежит, прислушиваясь, чувствуя, как пульс стучит в висках. Потом – резкий звук. Захлебывающийся кашель, затем – глухой удар, словно кто-то не удержался на ногах. Он вскакивает как есть – в одних застиранных шортах и спешит в ванную, надеясь, что Субон не заперся, как обычно. К счастью, дверь лишь слегка прикрыта. Он толкает ее, чуть не врезая ею же Субону, лежащему на полу и прижимающему ко рту окровавленное полотенце. Футболку запачкал – как-то тупо отмечает про себя Намгю. Вода в раковине розовая. В ней же – смятые, сморщенные бутоны. Белые. Испачканные. Субон смотрит на него снизу вверх, как сбитая псина. Дышит как-то странно, со свистом. – Это что? – спрашивает Намгю. – Цветы, блять, – хрипит Субон зло, – глаза разуй. Старается отдышаться после такой тирады, пока Намгю оценивает масштабы пиздеца. – Субон, нахуй, здесь все в крови. И лепестках. Если ты думаешь, что это смешно, то подумай еще раз. Субон издает хриплый свист на выдохе. Наверное, это должно было быть смехом. – Из меня цветы растут, Намсу, что тут смешного? Намгю молчит. Так долго, что Субону кажется, что он сейчас уйдет. Отправит его в психушку. Все вместе. Но вместо этого он оседает рядом, как-то разом сникая. Спрашивает: – Это из-за меня? – и получает кивок. – И что будет? – Я сдохну, – бормочет Субон, – И чем скорее, тем лучше. – Не говори так, придурок, – шипит Намгю скорее испуганно, чем зло. Хватается за переносицу. – Ты.. блять.. Ты должен был сказать. – И что тогда? – в голосе Субона нет упрека, только какая-то беспросветность, что-ли, – Ты бы мне предложение сделал? Намгю хватает его за плечо, встряхивая, чтобы привести в чувства. – Я бы сидел с тобой, пока ты блевал этой.. хуйней. Субон прижимает полотенце ко рту и смеется-смеется-смеется, пока оно алеет все сильнее. – Ничего бы не изменилось, Намгю. Ты меня не любишь.

***

Намгю заливает слезами и соплями уже чистую футболку, заваливаясь сверху на Субона и неудачно проезжаясь локтем по ребрам. – Я попробую, – обещает он, пока тот старается зарыться поглубже в подушки, – Я попробую любить тебя так, как ты меня.. Субон не отвечает, вместо этого зарываясь свободной ладонью в чужие, все еще спутанные со сна, волосы, заправляя темные пряди за уши. У Намгю глаза в свете ночника такие неземные, когда он поднимает на Субона свой заплаканный взгляд, что гардения в груди начинает дрожать испуганным зверем, тянуться к Намгю сквозь грудину, грозясь вывернуть Субона наизнанку. Так мерзко, что в чем-то даже и красиво. – Ты только не умирай, а? Можешь даже ненавидеть меня, только не надо умирать, – бормочет Намгю нависая сверху, цепляясь за чужие плечи. Субон не отвечает ни “да”, ни “нет”, вместо этого продолжая перебирать пропахшие куревом волосы, наслаждаясь доступным ему человеческим теплом. Теплом Намгю. Ахуеть. – Я не смогу тебя ненавидеть, – отвечает наконец он, – Кажется, никогда. Это так несправедливо, что Намгю хочется накричать на него, встряхнуть за плечи, дать пощечину, в конце концов, чтобы привести в чувства, но вместо этого он вглядывается в чужое осунувшееся лицо. Он не заслужил этой собачьей верности. А Субон в ответ смотрит так, словно Намгю – действительно самый важный человек в его жизни. Ведет прохладной рукой по щеке, словно не верит, что Намгю действительно с ним, а не кидает очередную дозу за стенкой. – Не смотри так, – просит Намгю, укладываясь рядом и позволяя себе притянуть Субона поближе, прижать к груди и обхватить просвечивающие ребра исколотыми руками. – Будто это не во мне проблема. Намгю слышит фырканье – еле слышное, на самом деле, скорее, даже, чувствует – пока Субон цепляется за его ладони, переплетая пальцы. Молчит, не отвечает. – Я все испортил, да? – задает вопрос в пустоту Намгю, прижимаясь лбом к чужой острой лопатке, опаляя теплым дыханием. Субон не знает, что на это ответить. Как объяснить, что никто в этом не виноват. Просто так случается. Просто он расцвел своей больной любовью изнутри, а Намгю теперь жить с этим. Что Намгю иногда хочется задушить, потому что это он – гардения, он – вся та боль, которая вгрызлась в ребра похлеще грудолома. Он – это та самая любовь, которую никто не просил и которую некуда деть. Но он все равно ничего ему не сделает, потому что эта любовь, в конце концов, такая чистая и всепоглощающая, что иногда Субону становится страшно, что его тело не сможет вместить в себя ее всю. – Сын или Бог, я твой, – сипит он наконец, и Намгю хочется то ли взвыть, то ли истерически хохотнуть, потому что только Субон в такой ситуации может щегольнуть знанием стихов. Литературовед ебаный. – Я останусь с тобой, пока ты не выздоровеешь, – упрямо выдыхает Намгю, прижимаясь губами к чужой шее. Прямо поверх тату. – А потом? – хихикает Субон от щекотки. – И потом, – с какой-то болезненной уверенностью отвечает Намгю, – На всю жизнь. Субон вздыхает, прикрывает глаза на секунду, позволяя себе помечтать о том, чего никогда не произойдет. Большим пальцем гладит тыльную сторону чужой ладони. Даже не отвечает, что их планы слишком по-детски наивные и навряд ли сбудутся в этой жизни. Только думает о том, что если и есть неплохой способ умереть, то пусть это будет так. Распуститься в руках Намгю невысказанной любовью. И пусть гардения цветет.

***

Утром Намгю просыпается из-за гудящей после слез головы и подозрительно яркого, душного цветочного запаха в квартире. Он боится открыть глаза, позволяя гардении наполнить его легкие до першения в горле. Боится, потому что чувствует – рука, которой он ночью обнимал Субона, лежит на чем-то теплом. Мягком. Влажном. Но совсем не как кожа. Не как человек. Пальцы зарываются в красно-белые лепестки, раскурочившие чужую грудную клетку. Намгю все еще не открывает глаз, когда понимает. Гардения расцвела.