Бешенство

***

      Чуя рычит, толкая в стену, заставляя сильно удариться лопатками и головой. Дазай лишь смеётся, показывая, мол — пустяк, но с силой дёргает за рыжие волосы, заставляя прижаться ещё ближе. В эту игру можно играть вдвоём, Чуечка.       Накахара шипит, когда хватка становится лишь крепче, и кусается, зарываясь в бездумно открытую шею. Дазай пропускает прядки между пальцами, зная, что под бинтами его шея превращается в синеющее полотно, и тянет на себя, вгрызаясь поцелуем в губы. От чужого малинового бальзама не остаётся ничего — Осаму ведь губы его вылизывает так же старательно, как и глотку, засовывая язык как можно глубже внутрь. Чтобы ближе, ещё ближе — так, чтобы совсем срастись в одно неделимое целое. Чуя алеет щеками, задыхаясь от его напора, и Дазай, ласково улыбнувшись, меняет их местами. Теперь рыжий загнан в угол, пойманный в капкан рук хитро усмехающегося брюнета.       Тот впрочем смены дислокации совсем не смущается, царапает ногтями бинтованную шею и, приспустив ворот рубашки, вгрызается в плечо, словно псина какая — цепко так, до боли, чтобы клеймо отпечатка зубов точно радовало ещё несколько дней к ряду. Дазай в отместку сжимает пальцы на его шее, кратковременно перекрывая доступ кислорода, что заставляет взгляд Чуи по-блядски поплыть ещё больше. Порядка минуты Осаму завороженно всматривается, как Чуя, вскинув голову, ловит ртом непоступающий внутрь воздух, но затем чуть расслабляет руки и наклоняется, вжимая в стену, целуя вновь, сплетая языки в яростной битве. Тот мычит что-то не совсем осознанное в губы, пряча поплывший взгляд, и царапает ногтями затылок, выгибаясь в спине, не в силах скрыть волнами нарастающее по всему телу возбуждение.       Когда Дазай, хрипло дыша, отстраняется, между ними тянется ниточка слюны, и взгляд темнеет. Чуя ведь сейчас совершенно не похож на того опрятного ученика, кой образ ему приписывают все вокруг. Учителя его любят — отлично разбирается во всех предметах, кроме математики — что впрочем отлично компенсируется его соседом по парте. Даже жаль, что преподаватели никогда не узнают о методах компенсации. Их любимый ученик сейчас выглядел уж слишком по-блядски. Ебабельно. Взгляд поплывший, волосы растрепавшиеся, а рубашка вся измятая, что навевает не на самые приличные мысли. Всё хрипло дышит, пытаясь отдышаться, да жмурит глаза, теряясь от его пронзительного взгляда.       — Чуя такой красивый. — задумчиво говорит Дазай, зная, что и сам собственно выглядит не лучше. Но поддёрнутые белёсой плёнкой голубые глаза приводят его в натуральный восторг.       — Захлопнись! — Чуя как-то умудряется рычать и хныкать, спозая по стене, что не даёт сделать окончательно колено Дазая, подставленное им совсем недавно. Он хнычет ещё больше, закрывая лицо ладонями, когда колено касается возбуждённого паха, и приподнимается на носочки, возвращая себе мнимую статичность.       — Чуя… — задумчиво склоняет голову Осаму, поглаживая его по щеке, замечая, как он дрожит от еле сдерживаемого возбуждения, — Чуя, а хочешь — я тебе отсосу?       Шипит, выдыхая сквозь сжатые зубы, и с дикими глазами кидается на него, вгрызаясь в шею совсем рядом с соной артерией. Дазай лишь улыбается, со спокойствием терпя причиняемую ему боль — мазохист ёбанный. Когда Накахара отстраняется, оставляя рядом с большим укусом, ещё несколько маленьких, Дазай поглаживает его по голове, путая пальцы в огненных прядях.       — Не шутка, если что.       Рыжий волком на него смотрит, стреляя глазами — сдурел что ли, в закутке неподалёку от оживлённого школьного коридора. Но выпускает из рук его рубашку, схваченную несколько ранее, разрешая свободу действий. Дазай ведь пиздабол, а не придурок — не станет он вот так вот подставлять их обоих.       Так думает до тех самых пор, пока Осаму не встряхивает его с силой, убирая колено:       — Ты, главное, держись. А то это будет очень нелепая моя смерть.       — За что мне держаться, блять, умник! За воздух?!       — Да хоть за чувство собственного достоинства, мне то всё равно, — незаинтересованно бросает Осаму, опускаясь перед ним на колени.       Чуя открыл было рот, чтобы возмутиться на такое к себе отношение, да что-то снизу ёкнуло в ответ на такую картину.       Этот чёрт прижался сейчас щекой к его паху, бросая на него далеко не однозначные взгляды из-под ресниц. И это ему то Дазай говорил, что он по-блядски выглядит?       — Да или нет, Чуя? — шепчет Дазай, потираясь носом о бугорок в его штанах.       — Что? — хрипит задержавший дыхание от всего творящегося непотребства Чуя. Голова кружилась, как на детской карусели, и он совсем не уверен, что понял всё правильно.       Дазай тянет губы в улыбке, чмокая паховую область на джинсах:       — Одно твоё «нет», и мы просто возвращаемся на урок математики с твоим стояком. Одно твоё «да», — Осаму облизывается, пробегая пальцами по бёдрам Накахары, не отрывая взгляд от ошалевших голубых глаз, — и я отсосу тебе так, что ты забудешь собственное имя.       — А если вдруг к доске вызовут? — бессознательно шепчет Чуя, не в силах вырваться из плена тёмной бездны. Красивой смертельной бездны, таящейся в карих глазах.       Дазай смеётся, качая головой, щёлкнув ремнём чёрных штанов.       — Эй, эй, эй, я не сказал «да»!       — А невербалика тоже считается, милый. Считай меня своей феей крёстной.       Он спускает штаны до колен, с интересом разглядывая появившееся пятно естественной смазки на чужих трусах в области паха. Он лижет в это пятно, надавливая языком на член сквозь хлопковую ткань, смакуя на языке слегка солоноватый привкус. (Чуя ругается, закусывая собственные пальцы, чтобы заглушить стоны, и тяжело дышит сквозь крепко сжатые зубы.)       — Да или нет, Чуя?       — Ты, блять, издеваешься надо мной?! — хватает за тёмные патлы, буквально вжимая лицом в трусы. Дазай вновь смеётся, посылая вибрации по его члену, заставляя подкашиваться ноги. «Блядство» — думает Чуя.       — Блядь ты, — говорит он же. Осаму рисует круги на его бедре, прижимаясь лицом к промежности, и внезапно стягивает трусы, заставляя Чую шипеть от холодного воздуха, обжигающего разгорячённую кожу. Накахара запрокидывает голову, прикрывая рот рукой, на что Осаму ведёт по члену, резко зажимая головку:       — На меня смотри.       Он и посмотрел. И был не в силах сдержать скулёж от возбуждённого взгляда, направленного чётко в его голубые, когда Дазай наклоняется, отводя крайнюю плоть, оголяя тем самым головку, и берёт её в тёплый узкий плен своего рта.                         Поступающими движениями, помогая себе руками, Осаму заглотил ствол сначала на половину, а затем начал насаживаться глубже, расслабляя дерущее горло, пока Чуя пытается справиться с разъезжающимися в сторону коленками. Не совсем успешно, если честно. Воздух совсем не помогает удержаться на ногах.       Давясь слюной, Осаму заглатывает две трети, а, спускаясь по члену обратно к головке, ощущает руки Накахары, тянущие его за волосы обратно к делу. В этот раз Дазай послушен — он насаживается сильнее, почти утыкаясь носом в лобок с редкими рыжими волосами, награждаемый тихим скулёжом сверху. Внезапно Накахара замирает — недалеко от них в в коридоре слышны шаги какого-то человека, Дазая это впрочем совершенно не смущает — темноволосый насаживается лишь активнее, не отрывая взгляда от испуганных голубых глаз.       — Не дёргайся, — шепчет, чуть отстраняясь от него, — а то укушу.       Чуя хмурится, ругается себе под нос, но тянет за волосы, прижимая обратно к паху. Уже не настолько уж и пугается, что их заметят за такими неподребстваии, — это становится в какой-то мере даже возбуждающим фактором. Дазай лыбится, как дебил, но послушно ведёт языком по стволу, слизывая выступивший предэякулят. И вновь заглатывает почти полностью, играясь рукой с яичками. Обхватывает губами, втягивая щёки, доводя своего соседа по парте до полубессознательного состояния.       — Дазай, су-ка…       Хватка в волосах становится крепче, и Осаму расслабляет горло ещё больше, заглатывая чужой член целиком. Головка щекочет горло, выделяя стекающий предэякулят прямо в глотку, пока нос щекочут короткие волосы. Он выдыхает, привыкая к этому ощущению, и двигает головой по всей длине, то ведя языком по головке с обнажившейся дырочкой, то заглатывая целиком, всасывая ствол внутрь. Смешанная слюна с предэякуляром не успевала проглатываться, и стекала вниз, пачкая тёмные джинсы. Когда Чуя попытался контролировать ритм, Осаму впивается пальцами ему в бёдра, удерживая на месте. Он знает не хуже самого рыжеволосого, как именно доставить своему «не-другу» неописуемое удовольствие.       Доводя его до исступления, Дазай лижет-сосёт-вибрирует горлом, помогая себе цепкими пальцами. Пока Накахара весь дрожит, удерживая себя на земле лишь поджимающимися пальцами ног, Осаму совсем не помогает — вылизывает ствол от головки до самых яиц, стимулируя пальцами чувствительную головку. Когда один из этих пальцев кончиком внезапно толкается в анус, Чуя давится воздухом, сжимая внутри себя чужую фалангу. Его решили, видимо, и трахнуть тут же. Не отходя от кассы, так сказать.       Член начал пульсировать, и он зарывается в волосы Дазая, старательно его оттягивая. Вернее пытаясь это сделать. Осаму ведь понимает, что Чуя сейчас кончит, но не отстраняется, расслабляя горло. Заглатывая лишь глубже, вновь утыкается носом в лобок. Головка сдавшегося уже Накахары сокращается снова и снова, пока струя спермы наконец не стреляет в горло, заставляя с непривычки подавиться ею. Осаму впрочем не отодвигается, принимая всё до последней капли, и хитро жмурится, чуть отползая от рыжеволосого. Посмотрев ему прямо в глаза, он облизывается и сглатывает, тут же открывая рот. Не удержавшись на дрожащих ногах, Чуя оседает рядом, удобно устроившись прямо на чужих коленях.       — Слушай, если будешь сидеть на мне голым — простым минетом мы не обойдёмся и джинсы я вряд ли отстираю, — осипше хмыкает Дазай, в противовес своим словам прижимая его к себе лишь ближе.       Он ведёт пальцами по обмякшему члену, собирая жемчужную сперму, и тянет ко рту Накахары, касаясь губ. Чуя морщится, но послушно открывает рот шире, позволяя проникнуть ими в рот. Посасывая пальцы, он назло темноволосому ёрзает на его коленях, пачкая джинсы ещё сильнее. Дазай смеётся, качая на это ребячество головой:       — Такая ты сучка, конечно.       И тут же морщится от острых зубов, прикусивших его пальцы.

***

      Прикусивший ручку Дазай завороженно смотрит на стоящего у доски растрёпанного Накахару, теряющегося во всех заученных ранее теоремах — легко лишиться и так шатающихся знаний, когда каких-то пятнадцать минут назад тебе отсасывали в пустынном коридоре. Тут уж не до математики.       Чуя и сейчас выглядит также по-блядски, как четверть часа назад, лишь щёки горят ещё ярче — но никто будто бы и не замечает этого, списывая на чрезмерное увлечение учёбой. Хах. Увлечение может и чрезмерное, но к учебной деятельности это не имеет ровно никакого отношения.       Накахара хмурится, пытаясь напрячь мозги, безвозвратно превратившиеся в сахарную вату — не в силах ведь сейчас думать ни о чём, кроме как о чужом языке, чужих руках и чужом члене. Но всё бесполезно — скрипучие шестерёнки так и не поддаются, заставляя преподавательницу вновь недовольно покачать головой и вызвать сюда же её самого любимого ученика. Какое, блять, совпадение.       Вызванный к доске на подмогу, Осаму, не удержавшись, пробегается пальцами по чужим рёбрам.       Интересно, а Чуя согласится трахнуться в туалете?