птичка

Впервые они увиделись, кажется, в четверг. Да, это наверняка был четверг, ведь по четвергам у него клуб анонимных алкоголиков, куда его запихнул менеджер в глупой надежде, что это непременно поможет. Вы наверняка знаете тех самых альтруистов, альтруизм которых заключается в том, чтобы сделать всё ещё хуже, но гордо обмотать свою помощь рождественской лентой и громко кричать о том, что именно они были рядом, когда, по сути, рядом и близко никого не было. Воскресенье же считает, что рождественской лентой можно задушить человека. Он сидел в пропахшем сигаретными бычками, потом и сексом баре, заняв место в самом тёмном и неприметном углу. Перекатывал в гранёном стакане одинокую вишню с заметным плесневелым пушком, внимательно следя за тем, как стенки стакана с многослойным налётом отражали свет. Авантюрин просто сел напротив, вытер с губ остатки ярко-красной помады, хотя на самом деле размазал её по щеке, и выхватил стакан из его рук. Воскресенье поднял на него взгляд и подавил возникшее желание раздробить ему череп, чтобы посмотреть, станет ли красный ещё более насыщенным. Авантюрин необычайно прелестно контрастировал с белым и красным, где красный – это, естественно, кровь, а белый – прожилки на мясе. – Думаешь о том, как расчленить меня и утрамбовать по пакетам? – Авантюрин вытащил вишню из стакана двумя пальцами (очень длинными и тонкими, надо признать) и раздавил её, внимательно наблюдая за тем, как вишнёвый сок течёт по пальцам и стекает к запястью. – Не льсти себе. – Что? – Ты бы никогда не смог убить человека. Я таких чувствую сразу, а ты не такой. – И какой же я? – Ты замечал, что никто так сильно не мечтает о боли и не упивается ею, как мазохисты? – Ты думаешь, что я мазохист? – Воскресенье улыбнулся и уже более расслабленно откинулся на спинку дивана. – Не думаю, а знаю. Вам постоянно необходим контроль, чтобы правильно думать, делать, жить. Ведь иначе вы начинаете слишком всё усложнять, а боль помогает. Зачем думать о плохом, если в данный момент тебе выворачивают пальцы в другую сторону? – Не ожидал услышать что-то настолько осмысленное от барной шлюхи. Авантюрин улыбнулся, бросил раздавленную вишню обратно в стакан и ушёл, оставив за собой только след приторно-сладкого аромата. От Авантюрина всегда пахло слишком сладко. Он всегда был слишком. Он красил губы дешёвой масляной красной помадой, которая оставляла след на кромке бокала. Носил несколько сотен колец, браслетов и подвесок, которые шумели при каждом движении, как колокольчик над дверью. Все они, естественно, были пожелтевшей от времени бижутерией, покрытой толстым слоем грязи и налёта, будто сняли их совсем недавно с не успевшего окоченеть трупа. Он красил средний палец на левой руке чёрным лаком и постоянно его сгрызал, когда нервничал. А нервничал он часто и много. Авантюрин был антонимом к слову «красота» и синонимом к слову «уродство». Он никогда не смотрел в глаза (частая привычка проституток, убитых жизнью), не переставая облизывал губы, размазывая помаду, и мазал руки жирнющим кремом от морщин, хотя ему самому едва ли было больше двадцати трёх. Они оба были на самом дне, пережёванные и выплюнутые жестокой действительностью. И если дно Авантюрина было усыпано смятыми купюрами, дешёвым пойлом и небом в сеточку от женских колгот, то дно Воскресенья пестрило камнями-таблетками, ракушками, снятыми с кутюрных платьев, и многочисленными чеками, которые никогда не смогут разложиться. Авантюрин видел ад, отражающийся в луже на кафельном полу общественного туалета, а может, носил этот самый ад в себе. Загнанное в угол животное, осознавшее, что было рождёно и выращено лишь на убой. Подобно вшивой дворняге, он скрёбся в двери привокзальных борделей, чтобы иметь возможность получить свою заслуженную миску с объедками и субпродуктами. На его шее был простенький ошейник с ржавой застёжкой, которая всё время тёрлась о нежную кожу и оставляла отпечаток, из-за чего он постоянно тянулся к шее и пытался расчёсывать её до крови. Воскресенье слишком часто замечал привязанный к нему поводок из сорока металлических звеньев цепи, которые тянулись куда-то очень и очень далеко. Наверное, к самому небу. Они ведь все – рабы Божьи. – Братец, не злоупотребляй снотворным. Ты же знаешь, как сильно это расстраивает Отца, – Зарянка сделала маленький глоток из фарфоровой чашки с расписным блюдцем и поставила её обратно на стол. Фарфор звякнул о деревянную поверхность стола, послав эхо по всей комнате, и тут же умолк, оставляя после себя лишь отголосок в барабанных перепонках. Воскресенье скривился от одного только упоминания об Отце и невероятным усилием воли заставил себя перестать представлять, как он разбивает блюдце на мелкие-мелкие осколки и засовывает их себе в глотку. На секунду железный вкус крови во рту стал слишком ощутимым. – Не стоит так переживать. Мой лечащий врач тщательно контролирует дозировку препарата. Зарянка неуверенно кивнула в ответ и улыбнулась. Он знает, что она ему не поверила. Она знает, что он знает. И они оба знают, что в прошлом году именно она нашла его тело в углу одной из ванных комнат, лежащее в луже рвоты и рассыпанных таблеток. Зарянка состоит из звёздной пыли на девяносто девять и девять процентов. В её изящных и слишком нежных руках хранится власть, недоступная большинству, а нимб над головой – лишь очередное свидетельство прекрасного. Она не птичка в золотой клетке. Она ангел, запертый в прозрачных стенах из леденцовой карамели. Сломать эти стены легко, но ей нравится быть узницей – в этом и заключается главная проблема. У неё слишком много забот. Она мелькает на рекламных плакатах, оставляет воздушные автографы на собственных фотографиях, на которых блестит очаровательной улыбкой. Её каблуки быстро цокают по мраморному полу в бесчисленных концертных залах Пенаконии, смешиваясь с блистательным успехом, символом которого она и является. Она перешагнула порог совершеннолетия относительно недавно, но уже успела стать идолом большинства. Если про неё говорят, то громко, с кричащими заголовками журналов. В её мире не существует слова «нет». Каждая дверь открывается настежь, стоит только помахать рукой с аккуратным маникюром.  Она совершенна. Сплошное доказательство того, что человек способен покорить любую вершину, стоит только найти удобную лазейку. За её спиной – целая команда режиссёров, менеджеров, рекламщиков и агентов модельных агентств. Зарянка смогла продать своё имя и лицо за самую выгодную и сладкую цену. У Воскресенья сводит скулы каждый раз, когда он смотрит на неё. На её тщательно выглаженное платье, вкусные слова, что были написаны огромной группой людей, вынесены как главная тема очередного собрания и прошли строгую цензуру. Она говорит только то, что ей скажут. Думает, наверное, тоже. Он уже давно не знает, сколько настоящего в ней осталось. Боится, что, если узнает, то больше никогда не сможет на неё взглянуть. Она покоряет, покоряет и покоряет. Вершины, рекламные контракты, сердца. Когда она проходит мимо, аккуратно придерживая юбку, ему хочется разбивать в кровь лица. Может, даже своё. Они вылезли из одной утробы, но успех вкусила только его сестра, ему же оставили сырые объедки. Воскресенье путается в клубке навязчивых мыслей и неоправданных ожиданий. Его лицо тоже должно украшать стены города, каждый его шаг должен быть записан и задокументирован, а фанаты – выстраиваться в очереди, лишь бы иметь мнимую возможность прикоснуться к прекрасному. Но этого не происходит. Вместо этого ему приходится рекламировать зубные пасты и дешёвые синтетические кофты. Его узнают только как брата великой модели, певицы или актрисы – кем она вообще является? Есть ли у неё определение, не равное ста сорока тысячам слов? Наверное, нет. Но когда-то всё было по-другому. Несколько лет назад это его приглашали открывать модные показы по всей стране. Когда-то именно его фотографии украшали обложки глянцевых журналов, а плакаты с его лицом висели огромными баннерами по всей Пенаконии. Ему дали вкусить успех, а потом нагло задвинули на второй план. Он – неликвид. Слишком взрослый для того, чтобы красть сердца случайных зрителей. Самое ужасное в том, что это абсолютно нормально. За его спиной толпы маленьких мальчиков, готовых занять его место. Модельный бизнес тоже является частью шоу-бизнеса, где на каждого человека найдётся ещё десять таких же. Лучше, умнее, моложе, красивее. Несколько лет назад он прожигал свои годы, катаясь на машинах с открытой крышей, надевая самые дорогие шёлка и ценя каждый момент успеха.  Теперь его удел – это ширпотреб, снотворное и разъедающая зависть. Он может с уверенностью сказать, что ненавидит свою сестру за то, что она заняла его место. Оно предназначалось ему. – И всё же будь с этим аккуратнее, – Зарянка тяжело вздохнула и на секунду прикрыла глаза, но, видимо, тут же вспомнила о том, что она – рекламное лицо пастилок от кашля с вишнёвым вкусом, которые гарантируют блистательную улыбку и отличное настроение. Поэтому гордо расправила утончённые плечи и вновь улыбнулась. Воскресенье ненавидел это. Ненавидел высокие потолки их семейной резиденции, где ты всегда чувствуешь себя слишком маленьким и ненужным. Ненавидел фальшивый смех толстых продюсеров со сверкающими залысинами на голове.  Им очень нравится класть свои руки на чужие поясницы, приговаривая, что таких талантов больше нет и что успех близок как никогда до этого – нужно всего лишь приложить немного усилий. Терпеть не мог острые уголки контрактов и договоров о неразглашении: он всегда резал о них пальцы, из-за чего подпись в итоге выходила неровной и корявой, с капелькой крови на завитке. И уж точно его выводила из себя нужда быть вечно молодым, красивым и идеальным. Потому что время никогда не было на стороне человечества. Оно старо и бессмертно и даром своим никогда не делится. В самых тёмных и потаённых уголках сознания уже давно поселилась одна очень и очень навязчивая мысль. Она не даёт спать по ночам, не уходит от двойной дозировки снотворного и не исчезает в сливе водопроводной трубы. Её власть над разумом всемогуща. От неё не убежать, не спрятаться и не закопаться под землю.  Нет ни единой надежды, что эта мысль – обсессия, зависимость, помутнение – когда-нибудь уйдёт. Запакует чемоданы, накинет тонкий шарф и покажет билеты в один конец до края вселенной. Вместо этого она нависает, покоряет и разъедает. Он мечтает о смерти. Одновременно о своей и о чужой. Хочет видеть или чувствовать боль, слышать хруст костей и скрученных суставов, иметь власть и покоряться. Подставлять шею под чужую хватку, но при этом самому держать верёвочку от гильотины. Ему нужно побеждать и быть побеждённым. Необходимо чувствовать стекающую по пальцам кровь и ощущать бьющееся в ладони сердце. И не важно – своё или чужое. Воскресенье хочет воскресать и перерождаться, умирать и отпускать. Идти по пути упорядоченности, тихо ступая на отшлифованные камни гармонии. Это разъедает его изнутри, заставляет расставлять чужие жизни на пьедестале важности, будто он в самом деле Бог. Но это не так. Если только Богу можно творить, возводить и умерщвлять, значит ли это, что Воскресенье стал нечто большим, чем порядком букв в алфавите? Может ли быть такое, что его желание – панацея и одновременно с этим плацебо? – Я хочу блевать каждый раз, когда вижу твоё грустное лицо, – Авантюрин подкинул в воздух монетку, а затем тут же поймал её двумя пальцами. – А это происходит чаще, чем мне бы того хотелось. – Не знал, что у тебя ещё остался рвотный рефлекс. Воскресенье отвернулся к окну и начал считать прохожих в шляпах. Одна шляпа, две шляпы, три шляпы…. – А много ли ты видел за кучей ширпотреба, сделанного беженцами в уголках какой-нибудь бедной планеты? Четыре шляпы, пять шляп. Пять шляп и ни одного праздничного колпака. Почему на планете празднеств нет праздничных колпаков? – У меня есть доля акций. Я не бедствую, – Воскресенье поджал губы и всё же повернулся обратно, сверля Авантюрина недовольным взглядом. – Возможно, какие-то деньги у тебя ещё остались. Но ты беден духовно – этого не отнять. – Что это значит? – Ты уже неделю просиживаешь диван в захудалом клубе на окраине вместе со мной. Как ты думаешь, многие ли душевно богатые люди проводят время с проститутками? – Больше, чем им бы того хотелось? – Людям или проституткам? – Авантюрин рассмеялся и поправил меховой воротник пальто. У него была какая-то странная и немногим понятная привязанность к меховым воротничкам, краденому золоту и леопардовым рубашкам. Но не то чтобы у Авантюрина было много знакомых. Скорее постоянные и не очень клиенты. Интересно, есть ли для первых клубная система бонусов и привилегий? – И тем и другим, предполагаю. – Я бы хотел, чтобы ко мне никто не приходил. Знаешь, умереть от голода возле мусорного бака какого-нибудь торгового центра… Хотел бы, чтобы там висел твой портрет. Ты бы рекламировал новую коллекцию пластиковых кофточек или, может быть, новый рецепт смеси для блинов. На пять процентов меньше жира. Что-нибудь такое. – Я бы ни за что не стал рекламировать смесь для блинов. – Стал бы. Чем дольше падаешь с вершины, тем меньше гордости остаётся. Это очень скользкая дорожка. Сегодня ты восходящая звезда, а завтра – один из миллиона навсегда забытых имён. Неужели думаешь, что один такой? Воскресенье поморщился и залпом допил коктейль. Что-то непонятное, с привкусом «Услады» (зарегистрированная торговая марка), клубничного желе и текилы. – Тебе говорили, что ты слишком много разговариваешь? – Пожалуй, – Авантюрин забрал из его рук пустой бокал и встал, чтобы отойти к барной стойке. – Ты думаешь, что лучше меня, но придёт время – и мы вновь встретимся. Только тогда мы будем на одном уровне. Воскресенье закатил глаза и вновь отвернулся к окну, возвращаясь к пересчёту шляп. Но Авантюрин был прав. То, что Воскресенье до сих пор держится на плаву и не опускается до откровенно ужасных и мерзких рекламных предложений, – не его заслуга. Его менеджер и Зарянка – единственные, кто не дают ему потонуть окончательно. Признавать, что без помощи других он блеклое пятно, тяжело. Ещё тяжелее смириться с тем, что это, скорее всего, навсегда. Вся недолгая история Пенаконии только и делает, что блестит нереализованными талантами и погубленными звёздами. Они обещают вечный праздник и несбыточное завтра, но умалчивают, что за этим прячется стопка контрактов, разбитые судьбы и непосильная ноша популярности. Он со своей ношей смириться не смог. По прошествии времени уже и не разберёшь почему. Может, ему слишком вскружила голову мысль о популярности вселенского масштаба, ведь его имя слышали даже за пределами системы КММ. Или, может быть, он слишком понадеялся на собственные связи и милое лицо. Первые оказались лишь списком в телефонной книге без адресата, а второе забрала с собой минувшая юность. Сегодня вершины бизнеса покоряют совсем другие люди – ещё моложе, чем он в самом начале. Ещё интереснее и талантливее, обольстительнее и хитрее. Он выбыл из этого конкурса, забрав с собой утешительный приз – купон на покупку пароочистителя. В их резиденции около тридцати человек обслуживающего персонала. До тех пор, пока существуют ведро и половая тряпка, а также люди, вынужденные стирать колени о мраморный пол за минимальную оплату в час, ему этот купон будет не нужен. Как и он не нужен своему менеджеру, которого ему выдали в качестве второго подарочного купона – на этот раз за участие. Удивительный мир утешительных призов. Воскресенье всматривается в потолок своей комнаты и видит только погасшие звёзды и своё несчастное будущее, утопленное в максимальной дозировке таблеток на дне стеклянной бутылки. Ему незачем жить, любить и мечтать. То, что делало его человеком, было давно выбито из него вспышками фотокамер, едким запахом лака для волос и сантиметровой лентой, завязанной в узел на талии. Если ошейник Авантюрина был кандалами с металлической цепочкой, то его собственные наручники скрепляли нейронные связи где-то под черепной коробкой. – Мне стыдно жить. Девушка, сидящая рядом на стуле, согласно кивает. Воскресенье на неё не смотрит. Отворачивает голову в противоположную сторону и пересчитывает пирожные на подносе. Сегодня четверг. Снова. – Расскажи об этом. Тебе может казаться, будто твоя зависимость огородила тебя от общения, от людей. Но это не так. Быть зависимым тяжело и стыдно, но первый шаг к исцелению – это принятие. Воскресенье сжимает пальцы в кулак и давит ногтями на кожу ладони. Человек, работа которого заключается в реабилитации, сам в ней нуждается. Он не должен говорить, слушать и вникать. Его задача – быть подушкой для слёз и ловцом обрывочных фраз. Возможно, за такую грубую ошибку в негласном кодексе правил поведения ему нужно вырвать язык. – Нет, вы не правы. Я не нуждаюсь в исцелении и не хочу принятия. Я хочу мести. Ответ он не слышит. Не слушает речь о всепрощении, не замечает рассказов и откровений остальных собравшихся. Оно ему ни к чему. Его присутствие здесь – всего лишь временная неурядица, ошибка людей, которые имитируют заботу и любовь. Он не нуждается в покровительстве кого бы то ни было. Его цель ясна как никогда прежде – потонуть, забрав с собой всех, кто сломал ему жизнь. Директоры рекламных агентств, менеджеры, инвесторы и прочие – все, кто приложил руку к его душевному растлению, – должны гореть в аду праведным пламенем. Они извратили его. Показали жизнь, невиданную прежде, заставили его душу верить, что она достойна внимания, оваций и лести. А затем просто забрали это одним взмахом руки. Конечно, они не возводили несущие колонны индустрии, но они сознательно её поддерживали. Каждый из них – кирпичик, который держит на себе целые тонны прилипающего к подушечкам пальцев глянца, высоченного подиума и размашистых подписей в конце контрактов. Воскресенье непременно утонет, но потащит за собой каждого. – Мне нравится ваша позиция, – после собрания к нему подходит та самая девушка, что согласно кивала на каждое сказанное им слово. – Вы тоже нуждаетесь в мести? – Воскресенье отвлекается от созерцания сдобных булочек с вишней на подносе и смотрит на неё в ответ. – Я не уверена. У нас с вами разные истории и разные люди, на которых мы злимся. Но мы похожи. – Навряд ли, – он решает не брать еду с подноса и оглядывается назад, чтобы проверить, не освободился ли их «духовный наставник». Нужно поставить печать о посещении собрания. – Если хотите отомстить, то знайте, что потонете следом. Месть, может, и подаётся холодной, но холод этот…выворачивает душу наизнанку. – И что же мне делать? – Возлюбите ближнего своего, как себя самого. А если не получается, то проткните ему сердце десертным ножом. Всего хорошего. Авантюрин ложится животом на кровать и начинает по-ребячески махать ногами туда-сюда. Он кладёт голову на сложенные руки и наблюдает исподлобья. Дешёвая красная синтетическая простыня делает его кожу ещё более бледной, а синяки под глазами – более явными. Воскресенье закрывает за собой дверь и смотрит на подожжённые благовония на тумбе. Пахнет старостью и розами. – Тебе было необязательно меня покупать, – Авантюрин улыбается и чертит пальцем линии на простыне, сбивая её в складки. – Просто побудь со мной. Авантюрин хмыкает и затихает, поворачивая голову к зашторенному окну. Воскресенье подходит ближе и отодвигает одну из штор. За окном видны многочисленные серые здания. Золотой миг красив только на площади: чем дальше от центра, тем сильнее разруха и нищета. Разорённые мусорные баки заискивающе ему подмигивают, пока в одном из окон здания напротив кто-то прикладывает ладони к стеклу. – Почему всё вышло так? – Как? Плохо? Ужасно? Омерзительно? Не знаю, – Авантюрин смеётся, запрокинув голову. – Это всё – дело рук твоего отца. Под его взглядом строилась эта империя. Не вини себя за ошибки родителей. – Я не виню, но хочу узнать, почему он позволил этому случиться. Это ведь произошло не за один миг, верно? День за днём на протяжении десятков лет возводились эти здания, сдавались в аренду для казино, борделей и баров. Целый трафик нелегальных нищих мигрантов, вынужденных бороться за право на существование, пока на соседней улице кто-то забирает свой очередной миллион. Это ведь…несправедливо? Авантюрин выдохнул и перевернулся на спину, глядя в потолок. – В жизни есть много несправедливых вещей. Ты прячешься от жизни здесь, пока твоя сестра подписывает очередной контракт. Весь остальной мир живёт по тому же принципу. – И что же с этим делать? – Смирись, – Авантюрин зевнул и махнул рукой. – Всё равно лучше не будет. – Но я не могу так. Не могу…просто игнорировать. – Покупай кучу бесполезного хлама, захлёбывайся в литрах алкоголя, ешь таблетки на завтрак, обед и ужин. Потребляй. Куча тряпок не заткнёт твою внутреннюю пустоту, зато у тебя будет куча тряпок. Выгода однозначно есть. Воскресенье разочарованно покачал головой и отвернулся от окна, проходя вглубь комнаты, поближе к кровати. – Они всё у нас забрали, – начал он после непродолжительного молчания. – Забрали и у тебя, и у меня. Они нас извратили, сломали и выбросили, будто ненужную игрушку. Наигрались и отправили на помойку гнить. Те люди, которые показали мне другой мир, и люди, из-за которых ты продаёшь себя, – одни и те же. Авантюрин рассмеялся и встал с постели. Подошёл совсем близко и заинтересованно наклонил голову в сторону. – Тебя раздражает не то, что они тебя «извратили». Тебе противно, что тот мир тебе понравился. Ты хочешь обратно – в этом и кроется вся проблема. Тот мир, против которого ты теперь так яростно борешься, – просто обида на то, что тебя не позвали к общему столу. Вы все хотите быть там, но как только вас вышвыривают оттуда, вы сразу становитесь борцами. Смешно. И Авантюрин ушёл, оставив дверь приоткрытой. Воскресенье смотрел на то, как Зарянка кружилась вокруг косметического столика, пытаясь выбрать лучшее украшение, и запивал свою обиду чем-то из Отцовского бара. Возможно, это снова была «Услада» (зарегистрированная торговая марка).       – Мне лучше убрать волосы или оставить распущенными? Если уберу, то шея будет выглядеть визуально длиннее, а если оставлю распущенными, то смогу скрыть это противное пятнышко. Воскресенье неопределённо махнул рукой и вновь сделал глоток. – Так жаль, что ты не можешь пойти со мной. Я пыталась достать тебе приглашение, но пиар-менеджер не согласился…Мне так жаль! Ты бы помог мне, у тебя потрясающе получается вести переговоры. Он даже может представить, что именно её пиар-менеджер ответил на такую просьбу. Что-нибудь из разряда «плохой репутации» или «пагубного имиджа», хотя это, по сути, одинаковые причины. Так уж теперь повелось, что он – позорное пятно их семьи. Спившийся родственник, о котором вспоминают только когда он умер. Или натворил что-то совсем уж постыдное. – Я уверен, что ты отлично справишься. Не дай сомнениям испортить свой вечер, – он поднялся с дивана и подошёл к бутылке, стоящей на стеклянном столике. Подлил ещё. – Да, ты прав… Я волнуюсь, ведь Отец возлагает большие надежды на тот проект. Ты помнишь? Контракт на несколько музыкальных клипов, их будут показывать во всех ближайших галактиках! – Зарянка радостно взяла с полки флакон духов, а затем аккуратно придержала юбку, пока крутилась на месте, разглядывая себя в зеркале. – А сегодня я как раз смогу пересечься с генеральным директором. – Уверен, ты его покоришь. Воскресенье устало потёр глаза, отказываясь смотреть на сестру. Они должны были собираться вместе. Он заслуживал своего приглашения. Большая часть его жизни состояла из лака для волос, закрытых мероприятий и таблиц роста-веса. Вместо этого он заперт в их резиденции. Он и бутылка чего-то крепкого. Если выпить три таблетки снотворного, то можно будет поспать до обеда без кошмаров и навязчивых мыслей. Он будет сбивать тщательно выглаженные простыни в кучу, пока его разум заполнят последствия очередной передозировки. – Ты сильно расстроен, что тебе не досталось приглашения? – Зарянка расстроенно поджала губы и сочувствующе наклонила голову в сторону. – Братец, не переживай об этом, я что-нибудь обязательно придумаю, и всё будет как раньше, вот увидишь. Братец. Просто омерзительное слово. Но и её можно понять: тяжело ласково называть то недоразумение, в которое он превратился. В его жизни больше нет золотых статуэток и восторженных оваций. В ней в целом больше ничего нет. – Всё в порядке. Я вовсе не расстроен, надеюсь, что этот вечер пройдёт удачно. Он выдавливает из себя притворную улыбку и уходит в свою комнату, стуча каблуками ботинок по мраморному полу. Это не дом. Это место, которое изо всех сил пытается его имитировать, но, по всей видимости, оно само не знает, как должен выглядеть настоящий дом. Метровые потолки, резные колонны и золотое напыление никогда не станут домом. Возможно, проблема в том, что дом – это не место, а люди. Людей вокруг него нет. Он и сам вряд ли может называться человеком. Оболочка из костей, мышц и кожи, заточенная на медленное самоуничтожение. Ему бы сгореть, как полену в огне, а затем восстать из собственного пепла – только уже другим видом. Не человеком, а чем-то иным. Создать собственную цивилизацию из тех, кто точно так же обречён на медленное самовоспламенение. Возглавить это объединение, стать идолом и статуей, слушать проповеди и молитвы обращающихся, а затем вновь принести себя в жертву – но на этот раз навсегда. Стать спасителем, избавителем от мирских хлопот и проблем. Возомнить себя мессией и Божьим посланником. Тем, в ком нуждается каждый, кого выбросило течением на берег. Его духовный наставник в центре реабилитации – лишь маленькая часть того, кем он может стать на самом деле. Он может слышать и слушать, вникать и расставлять. Зарянка – его рупор. Проектор для идей и посланий без адресата на конверте. Но на самом деле это всё не важно. Это то, чего никогда не произойдёт. Ведь для начала ему нужно сгореть, а у него такой роскоши никогда не будет. Смерть нужно заслужить. Чтобы умереть, нужно родиться. А он живым никогда и не был. И человеком, впрочем, тоже никогда не был. Птичка с редкой врождённой мутацией – отсутствием крыльев. А у таких итог один, до ужаса печальный, но естественный, – смерть. Его Отец сворачивал головы птенцам. Тем, которые, по его мнению, слишком слабы. Но он никогда не проявлял такой же мудрости к своему ребёнку. Такой…гуманности. Вместо этого он выбрал посадить птенца на золотую жердь, чтобы после переломать каждый позвонок по очереди. Медленно и методично, чёткими, выверенными движениями сдвигать суставы и наслаждаться тем, как уже выросшая птичка постепенно лишается своей опоры. Возможно, это и есть жестокость в самом первозданном виде. А может, просто птенцу отсрочили дату смерти, забрав при этом свои проценты. В зеркала Воскресенье не смотрит. Ведь они не говорят правду, а показывают её. Самую неприкрытую, душераздирающую правду о том, кто он на самом деле. Концентрация боли и отчаяния в хрупком теле без воли к счастью. Он перевязывает свои суставы красными лентами. Смотрит на линии синих вен, спрятанных под белоснежной кожей. Ломает ногти с корнем, когда царапает ими плитку в ванной. Делает всё возможное, чтобы доказать не только себе, но и остальным, что он – кукла. Что-то аморфное, ненастоящее. Не лев в овечьей шкуре, а сбор алфавитных букв под маской текста. Но и это уже не важно. Для него нет ничего важного. Ни в этой конкретной жизни, ни в существовании в целом. Какой толк в том, чтобы быть бесхребетным созданием, которого действительно выгнали с общего стола? Авантюрин был прав. Проблема в том, что ему понравилось хватать руками зажаренное в масле мясо недавно забитого ягнёнка. Засовывать в свой рот тонко нарезанный хамон и запивать всё это вином по баснословной цене за бутылку. Давиться сахарным виноградом на десерт и пачкать пальцы во взбитых сливках. Захлёбываться в роскоши, деньгах и славе. Знать, что завтра для него никогда не наступит. Это был вечный пир, который, как ни иронично, закончился. И его швырнули к миске с костями под столом. – В любом случае, – Авантюрин вытер уголки рта салфеткой, лежавшей на краю стола, – ты хотя бы попробовал. – Какой в этом толк, если теперь я от этого страдаю? Лучше никогда не знать вкуса, чем вспоминать о нём и ощущать бегущие по подбородку слюни. – Я за общим столом никогда не был. Да меня даже в комнату бы не пустили. А ты, может, и под столом, зато всё ещё в ней. Можешь попытаться забраться по ножке стола – вдруг получится? – Я могу сказать то же самое и о тебе, – Воскресенье улыбнулся и откинулся на спинку дивана. Противная дешёвая имитация кожи. – Почему бы тебе не попытаться подобрать ключ? Вдруг получится, а? Авантюрин перестал улыбаться и посмотрел настолько пронзительно, что во всём баре как будто повисло всеобщее молчание. Всего на секунду, но насколько же оно было ощутимо. Он покрепче схватился за ножку бокала, который до этого легко держал двумя пальцами, и выплеснул остатки содержимого в лицо Воскресенья. – Думай, о чём говоришь, идиот. Воскресенье моргнул и взял со стола испачканную в помаде салфетку, начиная вытирать ей лицо. – Я сказал тебе то же самое, что и ты мне. Нет смысла зазря плескаться коктейлями. Вдруг я на этот раз не закрою счёт? – Да подавись ты своими деньгами! Запихни их себе в глотку, прожуй и проглоти. Твоя семейная резиденция, доля акций и безлимитная кредитная карточка отца не делают тебя лучше меня. Ты точно такой же, как и они. Воскресенье кинул салфетку в уже пустой бокал и положил купюру на стол. – Я осознал, что мне не нужна месть, – услышав эти слова, его духовный наставник чуть ли не подскочил со стула. Девушка, которая теперь на каждом собрании садилась рядом, удивлённо подняла брови. – Мне нужно нечто большее. Я хочу, чтобы всё горело. – Что именно должно гореть? Подпалить верёвки, которые связывают тебя с твоей прошлой жизнью, очень важно. Это мудрый шаг на пути к исцелению. – Нет, вы не поняли. Гореть должно всё. Воскресенье закрывает глаза и ныряет в свой особый уголок памяти. Там нет боли, нет собраний по вторникам и нет неприглядной ему действительности, заложником которой он стал. Но зато там есть жизнь. Самая настоящая, приукрашенная налетом детской наивности и воображения. Есть выдуманные им самим звездочки на щеках его сестры, есть её искренняя и самая красивая в мире улыбка. Слегка неровная из-за ребяческой асимметрии, не исправленная в кабинете пластического хирурга. Вместе с небольшой щербинкой на верхних зубах. И Зарянка смеется. Не выдавливает из себя притворную полуулыбку для инвесторов, не улыбается уголками губ для Отца и не посылает окружающим слегка глуповатый и наивный взгляд, когда хочет добиться от них признания. Она смеется, потому что она хочет это делать. Его руки испачканы в разноцветном меле, а на ногах забавные короткие шорты, которые открывают окружающим разбитые коленки. Их день не расписан поминутно, нет вечного страха разочаровать и нет руки, сдавливающей горло. Этот уголок памяти – самый-самый особенный. Он никого и никогда не пустит в этот мир. Там время застыло навсегда, действительно вечное сегодня и никогда завтра. Наверное, он бы не пустил туда даже Зарянку. Ведь одна Зарянка там уже есть. Она срывает с веток налитые соком яблоки, придумывает им игры и поет, когда о чем-то долго думает. Воскресенье открывает глаза, выныривает из своего собственного маленького мира и осознает, что уже какое-то время стоит на пороге их резиденции. Возможно, пришло время сделать то, чего он так долго хотел. Месть, оставляющая после себя лишь пепел для возрождения. Он отпускает всю прислугу домой пораньше. Следит, чтобы в доме никого не осталось и идет в свою комнату. Проводит пальцами по резным дверцам шкафа, поправляет края белоснежного одеяла и смотрит на себя в зеркало в последний раз. Улыбается своему собственному отражению. Впервые за последние несколько лет. Он подходит ближе к камину и берёт полено из кучи, лежавшей рядом. Поджигает его и бросает на свою кровать. Поджигает зажигалкой шторы в коридоре, открывает газ на кухне и берёт последнюю бутылку из Отцовского запаса. Выходит из дома и садится на подъездную дорожку, прямо на землю. Ему уже не важно, насколько чистый и белый на нём костюм. Не важно, что будет потом. Впервые за очень долгое время он делает то, что должен и хочет. Взрыв раздаётся спустя пару минут. В праведном пламени горят шторы, привезённые с другой звезды системы. Плавятся фотографии в рамках и сгорают навсегда воспоминания. В его глазах – только отражение огня. А звёзды на небе молчат, будто не видят происходящего вовсе. – Твоей фантазии хватило только на поджог? – Авантюрин садится рядом, забирает из его рук бутылку и сам делает большой глоток. Воскресенье просто пожимает плечами, отказываясь говорить. – Но это забавно. Огонь забавный. Воскресенье смеется от этой нелепости и забирает бутылку обратно. Они сидят на дороге и вдвоем смотрят на то, как сгорает что-то, что было некогда важным. Он провел там большую часть детства, там был его дом. Но теперь это догорающие угольки. Ничего не значащая груда углей. Вскоре к ним присоединяется и Зарянка. Она склоняется над ними двумя и размазывает руками подводку по лицу. Её платье обуглилось по подолу, а руки все в копоти и саже. – Воскресенье, что ты наделал? – Она всхлипывает и садится рядом, положив руки на колени. – Зачем ты так? Воскресенье пожимает плечами и делает очередной глоток. Будто на дне бутылки способен найти ответ для объяснения собственных поступков. Но правда в том, что объяснения попросту нет. Просто в какой-то момент он был достаточно глуп для того, чтобы сжечь свой собственный дом. Это ведь даже не месть о которой он мечтал. Отец купит новый дом, они переедут туда и продолжат с того момента на котором остановились. Зарянка все так же будет скупать дорогие платья и инъекции, Отец продолжит закрывать глаза на все происходящее, а Воскресенье так и останется их позорным семейным пятном. Разве что засыпать ему станет куда легче, ведь на задворках сознания навсегда отпечатается огонь, стирающий все. Жизни, мечты, воспоминания. Но, наверное, даже самому бесхребетному, укутанному в собственный панцирь человеку, стоит хотя бы раз в жизни сделать то, чего он на самом деле хочет. Воскресенье хотел, чтобы все горело. Оно и горит. – Это свобода, дорогая, – Авантюрин смеется, запрокинув голову. – Это свобода.