Коридоры длиннее, когда ты не один
Спичечный Дом
Пролог
Эта история — не канон, не истина, не вырезка из официальной вселенной. Я никоем образом не пытаюсь изменить персонажа, оскорбить Пола Дано или фанфик. Я пишу это с душой.
Это просто труд 17-летней девочки, которая слишком сильно почувствовала персонажа, слишком остро представила, каково это — быть сломанным, но не исчезнувшим. Это не роман. Это не попытка переписать чьё-то творчество. Это — взгляд изнутри, как то, что вы видите размыто между пальцев, когда закрываете глаза.
Если вы готовы — прошу вас: не читайте глазами. Читайте внутренним нутром, словно вы ощущаете себя отделенным от всех остальных.
Некоторые дома не строятся.
Они вырастают — из тени, из молчания, из двух личностей, которые когда-то решили держаться рядом.Глава 1
,,Коридоры длиннее, когда ты не один,,
Приют. Достаточно жухлое место, пропитанное каким-то трауром брошенности и одиночества. Коридоры обшарпанные, как будто из них многие пытались выбраться, утончить с реальным миром границы – стены. Но в нем есть своя безопасность. Говорят, внешний мир насыщен морем соленой мрачности, сложности, а также самого страшного этапа – взросления и самостоятельности.
Обитатели приюта разные, абсолютно разные, но они уживаются, как пластилин, который вновь начали использовать через долгое время. Дети разных возрастов, характеров, образованности, ценностей. Но всех объединяет одна вещь - их оставили собственные создатели. Кому-то из обитателей это только в радость – нет экзотических правил, нет насилия морального и физического, нет точного и сформированного страха перед тем, что у тебя что-то заберет большой и грозный папа или обидит словом родная и переменчивая мама. Дети алкоголиков, наркоманов, странных и аморальных родителей также есть. Есть сироты, которые трагично лишились своих близких людей. Есть дети, чьи родители безответственные и жестокие животные. Рассмотрим парочку из них, вроде бы не похожих на других, но похожих восприятием мира.
Эдвард Нэштон. Попал в приют по причине, которая не хорошо известна даже самим работникам там. Но по истине, почти после самого рождения он был оставлен на пороге приюта Готэма, собственной матерью. Не понятно, что ей двигало. Какие были мысли. Но после она оказалась в местной психбольнице, там же и предположительно и покончила с собой. Перед тем как оставить Эдварда была только приписка с именем и гендерной идентичностью, вот и все. Но мало кто знал, что Эдвард достаточно умный ребенок. Даже слишком. Он долгое время не говорил, но пел в хоре. Он складывал слова с помощью игрушек, но чаще всего его не могли понять воспитатели. Он чувствовался чужим, но в то же время частью этого места. Так ведь и было с каждым по началу, да? Новеньки по правде не любили. Они казались теми, кто из вне, такими же солеными и серыми. Эдвард пытался вписаться, но это было до боли сложно. Он не умел вписываться куда-то точно, но одному было ему тоже хорошо. Загадки в детских потрепанных книжках, от взрослых, от старших сирот, что всегда казались чем-то чужим. Но ведь Эдвард был тут всегда. Почти что с начала своего существования.
И все же, Эдвард не любил, когда в приют приходили новые. Эта неприязнь перенялась из существа этого места. Они всегда были громкими, на вид слишком яркими и не гармоничными, словно они ошиблись местом в вагоне. Или наоборот — чересчур молчаливыми, как будто тишиной могли разрезать воздух. Это раздражало. Нарушало его ритм. А он, если и держался за что-то — так это за последовательность.
Новая девочка появилась в начале осени, когда окна покрывались испариной, а подушки начали пахнуть плесенью и детским сном. Крыс было мало, но это пока, пока им не станет холодно и голодно. Рано или поздно они примутся грызть детские пальцы.
Он заметил её впервые на обеде — не потому что она была красивая или странная. Просто она не смотрела ни на кого. Вообще. Даже в тарелку. Она смотрела сквозь.
Он подумал, что у неё слишком большие глаза. Как будто внутри них был ещё один человек, спрятанный глубже, но все же беспомощный и скомканый. Такой, который уже всё понял, но не говорит об этом, почти осторожничая . Это пугало. Или, может, вызывало... зависть?
Он не знал её имени. Не спрашивал. Не пытался. Но начал замечать чаще: её ботинки под скамейкой, тетрадь с мятым краем, волосы, в которых всегда оставалась пыль от лестницы. И её взгляд. Случайный. Обжигающе прямой.
