the lover survives

      Тяжёлые дождевые капли барабанили по голове и срывались с капюшона, падая на губы, стекая маленькими ручейками вниз по подбородку. Эсме провела рукой по лицу, смахивая холодную воду и, нахмурившись, продолжила идти. Вскоре из-за деревьев показались очертания старого дома, и она слегка замедлилась, будто он был символической точкой невозврата, к которой ей так страшно приближаться. «Глупая. Точкой невозврата был день казни отца. С того момента моя смерть была вопросом времени. Короткого времени. Так что сейчас бояться.. это даже как-то смешно.» С этими мыслями Эсме поднялась на крыльцо и замерла около двери. «Стучись. Иначе зачем шла?» Стук. Несильный, спокойный. Так стучатся к знакомым соседям. Ответа не последовало. – Черт бы тебя побрал, Хеймитч. Я же знаю, что ты там! – она негромко выругалась от усталости. Стук. На этот раз сильнее и настойчивее – вдруг он просто заснул? Но ответа все также не было. На третий раз она стучала ногой. Хотя, куда правильнее было бы сказать, «долбила». Наконец дверь отворилась и на пороге возник Хеймитч. Помятый, обросший и уже явно пьяный. — Я вызовусь волонтёром на грядущих играх. — Хочешь умереть? — Хочу наконец-то спасти хоть одну жизнь. — Тупее идеи в жизни не слышал. — А ты с кем-нибудь, кроме белки, разговариваешь? Хеймич хмыкнул, слегка улыбнувшись, и затащил девочку в дом. — Плащ отдай. Повешу на верёвки, чтобы просох. Эсме скинула капюшон, развязала плотно затянутый дождевой плащ и сунула его Хеймитчу в руки. — Спасибо. – Не обольщайся, не хочу потом лужу подтирать – и так натоптала. Эсме выгнула бровь. — А ты такой чистюля, я погляжу, все вокруг сверкает, как у Золушки. Ответа не последовало. Она прошла в гостиную, оглянула ассортимент ликеро-водочного завода, разбросанный по всей комнате, и села в кресло около камина, чтобы прогреть косточки. Хеймитч вернулся с бокалом чего-то спиртного в одной руке и одеялом в другой. Поставив бокал на стол, он встряхнул одеяло от пыли и укрыл им Эсме. Она явно не ожидала такой заботы и, смутившись, уставилась себе на ноги. — Спасибо. — Будет жалко, если ты умрёшь от воспаления лёгких. — Хеймитч не привык к заботе, а к благодарности за неё тем более, так что отшутился в привычной ему манере. — На, сделай глоток, прогреет изнутри. – И протянул бокал. Эсме даже не стала спрашивать, что он пьет, просто сделала резкий большой глоток, от которого обожгло горло и сразу стало тепло в желудке. Коньяк. Приятное, тёплое послевкусие разлилось во рту, тело расслабилось, и она откинулась на спинку кресла, сразу же заснув. День у Эсме выдался трудный, так что это было вполне оправданно.       Двенадцатью часами ранее, 9:43 утра. Начались похороны. Эсме сидела за столом на кухне и никогда больше не хотела вставать из-за него. Ей хотелось прирасти руками к прозрачному бокалу с такой же прозрачной водой. Самой стать прозрачной. И жидкой. Утечь через щели в полу глубоко под землю, стать её частью. Безмятежной частью, бес-чувственной. Больно ли ей? Это не назвать болью. Это пожирающая изнутри пустота, которую ты ощущаешь. Ты чувствуешь отсутствие чувств, и это выворачивает наизнанку: хочется сбежать из самого себя, выпрыгнуть из глазниц с последним лучом скрывающегося за тучами солнца, слиться с небом... – Мы готовы выносить тело. Столь просто сказанная, что даже скорее брошенная, фраза оглушала до шума крови в ушах. – Выносите, я надену плащ и выйду следом. – Эсме не слышала собственного голоса, он казался ей далёким и глухим, будто она говорила под водой. Хоронили брата. Ему было 11. Он умер от болезни почек. Маленький чёрный гроб рабочие вынесли на улицу. Шёл мелкий моросящий дождь. Эсме стояла в прихожей, у двери, держа в руках чёрный дождевой плащ. «Сейчас надену, выйду и это значит – конец. Последний раз я была дома вместе с ним. Больше не вернётся. Я не хочу выходить. Господи, как же я не хочу выходить!». Последняя мысль вырвалась с глухим, подавленным воем, Эсме вжала лицо в холодную ткань плаща и, плача, опустилась на корточки. Почти упала на пол, но удержалась на ногах. Ей хотелось лечь. Свернуться, стать как можно меньше, исчезнуть. Она не знала, что ей делать. Как жить дальше. Зачем жить дальше? Она застыла в этом положении, роняя слезы на плащ, буквально на минуту, но даже этой минуты ей не дали отплакать полностью. Один из рабочих коротко постучал в дверь и сразу отворил, увидев перед собой плачущую девочку. Он присел на корточки рядом с ней, положил ей руку на спину и слегка огладил по выступающим лопаткам. – Вставай, Эсме. Я знаю, что больно, но надо ехать на кладбище. Парни ждут. – Я больше никогда не зайду в этот дом вместе с ним, Рональд. Ты понимаешь? Больше никогда. – Эсме подняла заплаканное лицо на рабочего, знавшего когда-то её отца, с глухо произнесенным вопросом, застывшим в ее глазах. – Понимаю. Когда умерла Селин у меня были такие же мысли. – И что ты сделал? – Ничего. Жизнь делает все за нас. Вечером пришлось вернуться в дом, пришлось принять, что ее нет. Хотя мне до сих пор кажется, что она вот-вот вернётся. Хоть и знаю, что этого не будет, хоть и прошло уже пять лет с её смерти, а все равно кажется, что она просто уехала куда-то ненадолго. Ты сама все знаешь. Он ведь не первый. – Он последний. Оба они замолчали. После недолгой паузы Эсме добавила: – Мне больше некого хоронить. И жить больше нет ради кого. – Значит найди. Найди того, ради кого ты останешься ещё на день. И каждый день будешь оставаться. С этими словами Рональд встал и поднял за собой Эсме, взял из её рук плащ и помог одеться. – Пойдём. Парни под дождём мокнут. Настоящее время. Прошёл примерно час от момента, как она заснула. За это время Эсме почти не двигалась, только чуть растянулась в кресле, когда отогрелась. Хеймитч следил за камином, медленно тянул коньяк и смотрел на девушку. Он не хотел её видеть. Не потому, что она была ему неприятна, нет. Скорее наоборот. Он знал эту девочку и все в нем сжималось от боли, когда он смотрел на её подрагивающие ресницы и даже во сне напряжённо сведенные брови. Когда-то он знал её отца. Отец её был старше самого Хеймитча лет на 10, так что они почти не пересекались по молодости, но позже Хеймитч иногда ходил с ним на охоту, поскольку тот хорошо знал лес, а Хеймитч умел держать язык за зубами. Нельзя сказать, чтобы они были друзьями или даже приятелями. Скорее между ними царило взаимное уважение и вместе с тем достаточная дистанция, чтобы каждый оставался сам по себе. Хеймитч знал, что у Филиппа была большая семья, которую нужно кормить: две дочери и сын, который тогда только родился. Иногда, когда Хеймитч узнавал о прибытии миротворцев за очередным погромом, он отправлял Филиппу весточку, чтобы тот успел избавиться от контрабанды. Но однажды не успел. Да и не мог успеть. Сам ничего не знал. Но все равно себя винил. Жалко ему было Эсме до ужаса. Себя в ней видел. А ещё больнее было от того, что знал – перед ним живой мертвец. С такой историей, как её, долго не живут. «Дура. Тебе бы спрятаться подальше или сбежать в лес. Умерла бы хоть не ради развлечения этих уродов.» Хеймитч смотрел на мягкие черты лица девушки и заранее их ненавидел. Знал, что принесут они ему только боль. Светло-русые волосы, вьясь, разметались по спинке кресла и ее плечам, а он видел в этих завитках свою виселицу. «Она умрет. А я останусь. Опять.» Вскоре он и сам почувствовал, что засыпает. Будить Эсме не стал, только принёс ещё одно тонкое одеяло, чтобы укутать ей ноги. Потушил камин и пошёл в спальню. Самому пришлось спать под пледом. Сон у Хеймитча весь был тяжёлый и тревожный, и последнее, что снилось – ее мёртвые глаза. Он проснулся резко, будто вынырнув из проруби, весь в холодном поту, в ушах шумела кровь. Однако вокруг все было тихо и спокойно. Стоял на удивление солнечный день для местной осени, солнце настойчиво пробивалось через занавески, растягиваясь полосками света по комнате, было даже тепло. Из кухни доносились звук шумящей воды и терпкий запах кофе. Хеймитч обтер лицо ладонью, прочистил горло и встал с кровати. Раздвинул занавески так, чтобы солнце полностью залило пространство комнаты, открыл форточку, впуская свежий запах мокрых от ночного дождя листьев, и застыл, прикрыв глаза. Долго блаженствовать ему не далось – зашла Эсме, с кухонным полотенцем перекинутым через плечо. – О, ты проснулся. А я хотела тебя будить. – Мне в собственном доме поспать нельзя? – Нельзя. – Лаконичный ответ. – Ожидал чего-то другого? – Вовсе нет. Хеймитч развернулся и окинул Эсме взглядом. Она была низкого роста, наверное, по плечо ему – метр с кепкой. Несмотря на явно скудное питание, не казалась худой – широкое от природы строение бёдер и склонность к легкому набору мышечной массы, делали её скорее подтянутой, чем худощавой, даже в условиях явного недоедания. Светлые вьющиеся волосы спадали по спине до лопаток. Брови, на пару оттенков темнее волос, были как обычно напряжены – отпечаток пережитого, темно-зеленые глаза – цвета болота, в котором утопаешь бесшумно – и очень быстро, смотрели с азартом, но вместе с тем, взгляд её казался мягким. – Я сварила кофе. – Честно признаться, готов тебя за это расцеловать. – Фу, держи свои фантазии при себе. – Она засмеялась внезапно, заливисто, и с размаху шлепнула Хеймитча мокрым кухонным полотенцем, а после развернулась, снова закинув то на плечо, и ушла из комнаты, еще смеясь. Хеймитч стоял, опешив. А через пару секунд сам разразился грудным, громким смехом. Он и не помнил, когда последний раз так смеялся. «Да, что-то в ней есть...» Хеймитч вошёл в столовую, она же была и кухней. На столе стояли две кружки с чёрной, как нефть, жижей, пахнущей, как спасение от похмелья. – Молока нет. Я и кофе-то не ожидала увидеть. Не помню, когда последний раз его пила... Наверное, Дени́ ещё была жива... – Эсме стояла прислонившись к кухонной тумбе, позади неё виднелись вымытые стаканы и тарелки. Она сжала губы в тонкую линию, они побелели и криво изогнулись. Печальные воспоминания пробуждались комом в горле. Хеймитч заметил эту резкую перемену в ее лице, взял со стола кружку и поднял её, будто собираясь сказать тост. – Что ж... Почтим память. – Он сделал глоток крепкого, горького напитка и молча сел за стол. Эсме последовала его примеру. Они сидели друг напротив друга каждый в своей боли. Хеймитч знал, что вчера она похоронила младшего брата и осталась последней из некогда большой и счастливой семьи. Солнце заливало комнату, его лучи вальяжно растягивались по столу и было странно и жутко от этого земного безразличия к человеческим горестям – солнце светило так же ярко и радостно, будто и не было никогда этого мальчика, будто он и не улыбался этому же солнцу. И слова не находились, казались жалкими, пустыми, маленькими, но молчание делалось с каждой секундой невыносимее. Наконец она разрушила его первой. – Сделай так, чтобы я умерла не сразу. – Чего ты хочешь от человека, который выжил 20 лет назад? – Не знаю. Чуда. Они снова ненадолго замолчали. Снова нарушила молчание Эсме: – Я не хочу возвращаться в тот дом. Я не хочу жить там, где по очереди умерла вся моя семья. У меня нет другого пути, кроме как на Игры, и ты это знаешь. Я не смогу просто жить. Уйти в лес и умереть там? Я хочу, чтобы хотя бы моя смерть принесла хоть кому-то пользу, если уж жизнь моя с этим не справляется. Хеймитч слушал ее внимательно, молча, сжав от напряжения желваки. Когда Эсме договорила, он помолчал немного, допил кофе и сказал: – Ты мне не мешаешь. Живи здесь. Перенеси вещи и оставайся. Выжить я тебе не гарантирую, но чему-то пожалуй попробую научить.