Мелодия любви

      Говорят, что для музыканта музыка как секс. Во время игры на гитаре внизу живота разливается приятное жжение, особенно когда пальцы уходят в соло, чередуя лады, всё быстрее перебирая струны, вплетая в звучание «бенды» и «вибрато», чувствуешь, как инструмент стонет под твоими руками.       Ноги будто подкашиваются, накрывает лёгкая эйфория, а вокруг «временная изоляция». Всё исчезает. Остаешься только ты, звук и это странное, почти блаженное ощущение полёта.   Впрочем, музыкантам и вправду знакомо это чувство.        А если ты ещё и на сцене, рядом со своей второй половинкой, которая перед выступлением успела тебя подразнить, и ты видишь, как он кайфует от игры не меньше тебя – желание становится почти невыносимым.       В такие моменты хочется, чтобы стонала не гитара. Хочется, чтобы пальцы зажимали не лады, а его. Там, где звуки вырываются уже не ради публики, а потому что ты доводишь. Звуки, которые Перт ни за что не позволил бы услышать никому, но сам бы переслушивал сотни раз.       И по заведённому состоянию Санты было ясно, что он готов устроить для Перта приватный концерт, как только они останутся наедине.       Прозвучала финальная нота. Зажмуренные от напряжения глаза понемногу открылись, но всё, что они видели перед собой – это друг друга. И тот самый взгляд. Голодный. Хищный.       Поклонившись зрителям, они, не отпуская рук, почти бегом сорвались со сцены.       Перт был на грани. Чертовски хотелось искусать, исцеловать, прижаться к своему мальчику и, честно говоря, сделать это прямо здесь, в гримёрке, не дожидаясь ничего. Но грёбаный персонал, бесконечно перемещающийся по помещению, не давал даже украдкой поцеловать Санту. И вот, наконец, в гримёрку заходит их менеджер. Суетно протягивает какие-то бумаги, говорит пару дежурных фраз и отпускает их. Для Перта это прозвучало как зелёный свет. Он тут же схватил своего любимого за руку и, не оборачиваясь, потащил к машине, водитель которой уже давно их дожидался у входа.       Перт остановился у задней дверцы машины, придерживая её для своего парня. И Санта, прежде чем сесть, специально протянулся мимо Перта так, чтобы дыханием задеть его слух, вымолвив при этом: – Ты весь такой напряжённый… может, и правда стоило остаться в гримёрке? Перт молча сглотнул. Не ответил. Только сжал пальцы крепче и подтолкнул Санту внутрь. Сам сел следом и резко захлопнул дверь.   Водитель бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. Перт сделал вид, что его не заметил. Он вообще сейчас ничего не замечал. Кроме тёплого бедра рядом и того, что Санта, чёрт бы его побрал, сейчас ещё и невинно улыбается, будто не только что довёл его до белого каления.       Ехать оставалось всего две минуты, а шаловливые пальцы Санты, будто вырисовывая невидимые узоры, медленно скользили к внутренней стороне бедра Перта и поднимались всё выше. От этого хотелось сгореть заживо. Танапон инстинктивно хватает того за ладонь, когда та перешла границы дозволенного, и держит так парня, молясь, чтобы они поскорее приехали.        И вот они на месте. Водитель не успел оглянуться, как от актёров уже и след простыл. Они скрылись за дверью отеля, будто растворились в воздухе. Он только пожал плечами, написав менеджеру: «Довёз. Всё в порядке.» Но «всё в порядке» – это, мягко говоря, ничего не сказать. Дверь в номере Перта не столь открылась, сколь почти выломалась, впуская внутрь перевозбуждённую парочку двух влюблённых, сгорающих изнутри гитаристов. Они прирастают к губам друг друга в ту же секунду. Проталкиваясь внутрь, чуть не стирают всю стену спинами, и без единого слова успешно движутся в направлении к кровати.       Одежда срывается и падает одна за другой. Санта оказывается брошенным на простыни. Глаза у него горят, затуманенный взгляд снизу вверх будто бы уже съедает Перта или скорее умоляет, чтобы тот съел его сам. Щёки вспыхнули, волосы разбросаны по подушке. И этот прекрасный растрёпанный вид – лучшая картина, которую Танапон когда-либо видел в своей жизни. Без преувеличений.       Губы жадно прилипаются к шее, оставляя укусы, горячие, с хриплым дыханием. Санта запрокидывает голову и звучит. Первая та самая «нота». Перт Танапон её слышит и теряет контроль. Выступление началось. Их тела пылали адреналином, каждый мускул напряжён, как натянутая струна.  С почти животным наслаждением Перт срывает с парня последнюю часть так ненужной сейчас одежды, швыряя её куда-то в сторону. Губами тянется к рельефному животу, вылизывает каждую часть пресса. Затем не отрываясь подымаясь к чувствительной груди, ключицам, шеи…  Перт был одержим. Тем, как грациозно под ним извивается тело его прекрасного, жаждущего, нетерпеливого, горящего под каждым прикосновением, парня. А сам едва сдерживал дрожь от желания быть ближе. Ещё ближе. Снова тянется к губам, как к кислороду, без которого уже не выжить. Грубые, от постоянной игры на гитаре, подушечки пальцев нежно проникают внутрь, растягивая Санту аккуратно, бережно, с любовью. Тот запрокидывает голову, прикусывает губу, а Перт, стараясь отвлечь, осыпает поцелуями висок, лоб, щёки. Каждое движение, как извинение за неосторожность. И как обещание большего. Но когда он понимает, что Санта наслаждается, сам насаживается на пальцы глубже, Перт начинает играть внутри. Медленно. Ритмично. Как на любимой партии соло.  Санта стонет. Громко, умоляюще. Пальцы находят заветную точку. И всё срывается. – Прошу… сделай уже что-нибудь… – под веками Санты сверкают цветные всполохи, как будто сейчас он коснулся чего-то внеземного. Перт толкается внутрь. Медленно. Осторожно. Лбом упирается в шею, кусает мочку уха, двигается ровно, мягко, стараясь ни на миг не причинить боль. – Самый красивый, – шепчет он в ухо. – Мой самый любимый…  И движется в ритм собственных слов. Он хочет сказать ещё что-то. Ещё сотню сладких, нелепых, пьяных признаний. Но Санта прерывает его мягким поцелуем. Нежные, любовные толчки становятся глубже, но не теряя темпа, не срываясь во что-то неотесанное. Парням казалось, что они начинают плавиться. Слишком стремительно и быстро.  – Ты сведёшь меня с ума, – прохрипел Перт. – Я не… не продержусь долго. – Мхм, Перт… – его имя звучит иначе. Так, как он даже не мечтал его когда-нибудь услышать. Интимно. Слишком. Перт хотел ответить. Хотел сказать хоть что-то. Но не смог. Санта сжимал его плечи, задыхался от стонов, и мир схлопнулся до ощущений. Оргазм накрыл Санту тёплой, тянущейся судорогой по позвоночнику, вспышкой. Он вскрикнул, выдохнул, зажмурился, и на секунду исчез, растворяясь в ощущении. Перт замер. Смотрел. Дышал. И снова влюбился. В него обмякшего, растрёпанного, настоящего. Он наклонился ближе, прошептал в висок: – Ты невероятный… Но даже это не остановило тело. Лёгкая расслабленность длилась пару секунд, а затем новая волна. Перт двинулся снова. Глубоко. Слишком. Темп сорвался с тормозов. Санта не мог быть тихим. Звонкие стоны ласкали уши. Перт боялся, что их кто-то услышит, и потому прильнул к губам, воруя каждый звук. Поглощая в себя каждый стон. Весь мир сжался до точки касания между ними. Стон провибрировал в поцелуй, когда Перт замер внутри, заполняя Санту собой. А Санта простонал в ответ, бессвязно лаская его язык своим. – Я больше не буду играть на гитаре с тобой в одном помещении, – выдохнул Санта, едва восстановив дыхание. – Никогда. – хрипло засмеялся Перт на выдохе и без сил рухнул рядом, распластавшись на простынях.