Энтальпия

Эшер не особенно интересовался тем, что конкретно происходило в тот день в деревне – очередная суета, какая-то пирушка и застолье в празднично украшенном офицерском доме. Политес считался соблюдённым после стопки сакэ и тоста в честь богини – и, честно выдержав примерно столько светских бесед, сколько обязан был выдержать иностранец на местном празднике, Эшер незаметно покинул дом. К счастью, вся эта скучная деревенщина не была слишком требовательной – вряд ли кому-то было дело до того, какими фразами фонтейнец обменивался с остальными и куда потом делся. Смех, возгласы и обрывки каких-то песен под бренчание кото, доносившиеся от дома, постепенно превратились в удаляющийся фоновый шум. При желании, Дотторе всё ещё мог бы вычленить отдельные слова и тембры речи каждого конкретного человека, но сосредотачиваться на этом больше не хотелось. Разгорающийся закат топил деревенский берег в сюрреалистическом пурпурно-розовом свете. Волны шумно бились об острые чёрные камни, вырастающие из-под воды ближе к скалистой части берега – белые пенные гребешки разлетались на искрящиеся водные осколки. Утром сборщики наку видели здесь какой-то руинный механизм. Не то чтобы Дотторе горел желанием обезопасить рыбаков и травников (идиоты могли бы вооружиться и сами вместо того, чтобы удирать от каждого шороха) – но, окажись здесь действительно интересная древняя машина, она убила бы сразу двух зайцев. Объект изучения для Дотторе, плюс к репутации для Эшера, и… Машина. Да. Кабукимоно всё ещё был слишком далеко, чтобы увидеть его или услышать. Слишком далеко - и слишком увлечён. Обманчиво хрупкая фигурка в белых одеждах, череда то плавных, то порывистых движений у кромки воды, чёткие тени на фарфоровой коже, углы выступающих косточек на запястье – даже если никаких настоящих костей там не было. В тот момент Дотторе ещё не был уверен – однако наблюдал каждый раз, когда предоставлялась возможность, и не мог понять, о чём думает чаще: о том, чтобы отвести волосы с кукольной шеи, набрать полные лёгкие синтетического запаха, провести медленным, плавным прикосновением от выступа акромиального края лопатки до шеи и прижаться губами чуть выше ключицы… Или почувствовать, как его тонкие белые запястья треснут в захвате, услышать, как его голос надломится от беззвучного крика, и увидеть, каким будет его лицо, когда он поймёт, что Дотторе больше его от себя не отпустит. Такой неестественно красивый. Светлые гэта лежали на берегу, похожие на графичные угловатые камни. Шлёпнув пару раз ногами по мокрому песку, с которого только что схлынула волна, Кабукимоно сделал молниеносный выпад вперёд, и в следующее мгновение у него в руках уже был краснопёрый унаги, похожий на яркую извивающуюся ленту. - Держи, - Эшер протянул ему следующего, только что вытащенного из приморского песка. Кабукимоно чуть не подпрыгнул на месте от неожиданности. Мило. Правильное было решение не давать ему ничего заметить до самой последней секунды. Он обычно старался не появляться из ниоткуда, не делать ничего слишком странного или внезапного, но то, как Кабукимоно сжался и испугался почти по-настоящему, стоило лёгкого выпадения из характера. - Спасибо, - неловко улыбнувшись, тот поколебался и опустил глаза, прежде чем протянуть руку. И всё равно в следующий момент осёкся, когда накатившая волна облизнула его ступни: – Ой. Ваши ботинки промокнут. - Ерунда, - тем не менее, Эшер сделал пару шагов назад – но только для того, чтобы посмотреть, последует ли за ним марионетка. Впрочем, Кабукимоно выскочил на берег чуть ли не раньше его самого. Оказалось, у него там была ещё какая-то корзинка, в которой уже были фиалковые дыни и какие-то травы. Похоже, «собрать что-нибудь полезное» было просто поводом покинуть дом. Интересно, что заставило тянущуюся к людям куколку избегать их общества. - Хороший вечер для прогулки? – осведомился Эшер, когда Кабукимоно, уже в обуви, вернулся к нему. В его движениях сквозило что-то неловкое – как будто его поймали на чём-то неправильном. - Сегодня красиво, - отозвался тот, неопределённо поведя головой в сторону спокойно колышущейся воды – светозарный пурпур, залив, отражающий тонущий закат. Накатившая волна размыла две пары следов на песке. Лицо Кабукимоно очертили резкие тени, контрастирующие с тёплыми пятнами света; розоватые блики преломились в радужках глаз, сделав их похожими на необработанный аметист. - Очень красиво, - согласился механик, пристально глядя прямо на него. Кабукимоно от этого принялся очень сосредоточенно изучать тень на песке, растянувшуюся от его ног. Однако, когда Эшер сделал пару шагов вдоль берега, всё-таки последовал за ним. - Вы не празднуете со всеми? - Очевидно. - Почему? – поинтересовался Кабукимоно и тут же прикусил язык. Хисахидэ, скорее всего, учил его, что донимать людей расспросами невежливо. Зато Эшер поощрял все проявления его любознательности – так что куколка теперь иногда умилительно терялась с выбором линии поведения. – Извините, если я что-то не то спросил. - Нет, я же говорил – глупых вопросов не бывает, - лёгкость в голосе Эшера, похоже, слегка его расслабила – как всегда, если они что-то обсуждали. – Любопытство – это прекрасно. - Тогда… вы просто решили прогуляться? Вы же часто куда-то ходите. - А ты, выходит, следишь за мной? – в этом вопросе не было обвинения, только нескрываемая беззлобная ирония, но Кабукимоно снова засмущался: - Совсем нет, просто… - Да перестань, всё в порядке. Будешь внимательно смотреть – расскажу секрет. - А? - Иногда хочется поделиться мыслями, но не с кем. Не бери в голову, прелестная куколка, - мурлыкнул Эшер, с удовольствием глядя, как недоумённо щурится Кабукимоно. Слова на разных языках смешались – наверняка единственно доступная ему фраза в потоке чужого языка, журчащего и грассирующего, только добавила сложностей. - Я ничего не понял, - отозвался он, слегка тряхнув головой. – Я же не знаю столько языков, как вы. - Прости-прости. Мне на неродном тоже трудно. Как видишь. - Но вы обычно не… - упрямо начал Кабукимоно и тут же переменился в лице, поражённый внезапной догадкой. – Я понял. Фонтейн – страна архонта воды. Вы не остались на празднике в честь… сёгуна Райден, потому что поклоняетесь другому богу, правильно? - Отличная догадка, - хмыкнул Эшер и осклабился, - хвалю. Только снова мимо. Я не «поклоняюсь» никакому «богу», куколка. На этот раз Кабукимоно даже пропустил мимо ушей фонтейнское слово – кристаллические глаза расширились, фарфоровое лицо чуть вытянулось. - Так тоже можно? - Нет, - усмешка Эшера стала ещё шире. – Так нельзя. Так что тс-с-с, - он плавно опустил подушечку указательного пальца на прохладные искусственные губы. В этот момент оба они уже стояли неподвижно на каменистом берегу – но Кабукимоно всё равно умудрился заметно остолбенеть, хоть и до этого ничего не делал. – Не выдашь меня? Кабукимоно уставился на него так, будто перестал узнавать, и зрачки у него стали большими и чёрными, как у кошки. Загипнотизированно замерев, он больше не сводил с него глаз и смотрел – неотрывно, пристально, снизу вверх. Смотрел, когда Эшер положил крупную горячую ладонь ему на щеку и начал гладить его губы уже большим пальцем – сначала легко, потом с нажимом. Смотрел, когда медленно, одновременно пытаясь разорвать касание и не отваживаясь сделать это на самом деле, отрицательно помотал головой. - Нет, - неслышно выдохнул он. Голос так и не вырвался из его горла. Он выглядел особенно очаровательно сейчас. Дотторе мог бы схватить его за горло, оттащить от воды к ближайшей скале, ударить пару раз, - может быть, - чтобы увидеть, разойдётся ли фарфоровыми трещинами бледная ровная кожа, и швырнуть на землю. Пусть испугается так, чтобы это дивное, почти околдованное выражение лица превратилось в леденящую панику, чтобы он даже не подумал сопротивляться тому, что будет дальше, а дальше – Дотторе сдёрнул бы с него эту белоснежную одежду и снял с себя надоевшую унылую иллюзию. Дотторе бы оттрахал его до криков – и никому не дал бы их услышать. Дотторе бил бы его по лицу за каждую просьбу остановиться и заставил бы сквозь слёзы просить ещё, оставил бы его себе и забрал в Снежную – прямо сейчас, этой же ночью, - и рассёк бы его грудную клетку, взял бы образцы тканей с каждого искусственного органа… если, конечно, там вообще есть органы. «Ты ведь не выдашь меня?» Дотторе умеет расставлять приоритеты. Эшер не способен на непредусмотрительные действия. - Вот и отлично, - он убрал руки. Он улыбнулся так непринуждённо, как будто это не его действия только что буквально парализовали куколку на пару минут. Только после этого Кабукимоно наконец-то опустил ресницы и слегка увеличил разделяющее их расстояние. - Возможно, я здесь, только чтобы встретить тебя. Не только тут на берегу. В Инадзуме вообще. - Я не понимаю, - повторил Кабукимоно, совсем растерянно. Однако в его голосе появилась еле заметная настойчивая нотка – так же мимолётно, как и рассеялась. – Я ничего не понимаю. - Прости, куколка. Ты такой замечательный. Пока не знаю, как объяснить. - Ничего, - тот сделал ещё шаг назад, усиленно не глядя на механика. – Мне, наверное, пора. - Кстати, - непроницаемая улыбка не менялась, - а ты-то почему не со всеми, Кабу? Весь день тебя не видно и не слышно. У тебя тоже свои отношения с Её Превосходительством Наруками Огосё? - Нет, - неожиданно отрезал Кабукимоно; тонкая рука коротко дёрнулась вверх, к золотому перу на алых нитях и замерла в неоконченном жесте – возможно, он хотел спрятать подвеску под одежду, но передумал в последний момент. Розовый закатный блик облизнул выступающую косточку запястья. Дотторе бы тоже её охотно облизнул. – То есть… Эшер слегка поднял брови – его лицо сделалось выжидающим и немного обеспокоенным. Однако никаких попыток сменить тему и избавить собеседника от неудобного вопроса он не сделал. - …нет. Ничего нет. - Соврал? – дружелюбно осведомился Эшер таким будничным тоном, будто речь шла о завтраке или погоде. Кабукимоно сверкнул глазами – таким его лицо он ещё никогда не видел, - и его точёные губы дрогнули. Ответы были получены. При взгляде на изящную, как ожившая музейная скульптура, куколку среди кузнецов и солдат было довольно просто сложить два и два – к таким технологиям у деревенских пней не было бы ни доступа, ни способностей. Никто не мог оценить его по достоинству. Никто, кроме Дотторе. - Ничего так ничего, - его интонация не изменилась, - как скажешь. - Я пойду, - почти обычным голосом отозвался Кабукимоно, - извините. - Домой? Хисахидэ-сама ещё с гостями, - всё так же спокойно и открыто продолжил Эшер. – Кстати о нём, я вчера видел вас в саду, и… Кабукимоно побледнел – тёмные глаза стали как будто больше на его лице. Степень его смущения от таких мелочей удивляла. Ничего такого там не происходило – Нива читал что-то вечером и уснул, растянувшись прямо на траве. Кабукимоно, который явно не ожидал его так найти, подошёл и замер. Он стоял и смотрел, не решаясь ничего сделать; потом опустился на колени и несмело пригладил его разметавшиеся волосы, пропустив между пальцами красную прядь у виска. После этого он поспешно оглянулся по сторонам – нет ли кого поблизости, - и опустил голову Ниве на грудь: начал слушать, как бьётся сердце. Узкая рука несмело проскользила к плечу офицера, тёмные пряди легли на его раскрывшееся хаори, ресницы дрогнули… Кабукимоно не делал ничего страшного, но при этом вёл себя так, словно совершал не то преступление, не то святотатство. Через пару минут Хисахидэ, пошевелившись, медленно и сонно погладил его по голове. Несмотря на всю плавность и нежность, сквозившую в этом жесте, куклу как ветром сдуло: он вскочил, покраснел, пробормотал короткое заикающееся извинение и буквально исчез. Поднявшись, Нива уже был абсолютно один. У него был такой озадаченный вид, словно он силился понять, видел ли сон или всё произошло наяву. Они достаточно близки, чтобы этот офицер не возражал против превращения в анатомическое пособие – пусть и для максимально невинных целей. Они недостаточно близки, чтобы обсудить это открыто. - …и был слегка удивлён. Но я никому не скажу, - заговорщически усмехнулся Эшер. – Можем считать это сделкой, согласен? - Где вы… Как вы увидели? Я-я-я ничего не делал, - начал отговариваться Кабукимоно. К этому моменту его бледность превратилась в очаровательный лихорадочный румянец, и Дотторе тут же поймал себя на мыслях о том, как будет выглядеть его кровь на столе в секционной. Может быть, тоже алая – раз куколка так восхитительно краснеет. – Это просто… Он не со всеми не только потому, что не хочет слушать дифирамбы Эи Райден. Скорее всего, он избегает Хисахидэ ещё со вчерашнего дня.  Глупая куколка. - Ну, перестань, - Эшер положил руку ему на плечо. – Хисахидэ-сама, наверное, решил, что это было неуместно, но никто же не пострадал, так? Я тебя не осуждаю. Кабукимоно напрягся всем телом от прикосновения – и тут же расслабился. Его обычно почти никто не трогал, это Дотторе заметил. Почти никто – кроме Эшера и Нивы. - Наверное, решил. - Вот именно. Если бы всё было в порядке, он уже нашёл бы способ тебе об этом сказать, верно? В конце концов, он тоже человек. А люди никогда не смогут принять по-настоящему тех, кто на них не похож. - Но… - Говорить-то они что угодно могут. Но глубоко внутри все знают, что ты никогда не станешь одним из них. Не забывай об этом, а то пожалеешь. Кабукимоно закусил губу. Он больше не порывался сбежать и выглядел так, как будто находился в состоянии сильного внутреннего конфликта. Однако тотчас собрался и поднял голову: - А вы? - А я знаю об этом гораздо больше, чем хотел бы, Кабу, - на этот раз ухмылка Эшера вышла кривоватой. - Нет, я имел в виду… вы тоже считаете, что я странный? - Потому что хотел послушать, как бьётся сердце? Деревенские не поймут, конечно, но для меня тут ничего особенного. Дай-ка руку. Кабукимоно адресовал ему быстрый вопросительный взгляд из-под ресниц, но всё же послушался. Эшер почувствовал гладкий холод, когда их пальцы соприкоснулись – это было как поднять кисть трупа, только гораздо легче по весу из-за приложенного встречного усилия. - На самом деле, сердцебиение чувствуется не только в груди, - он потянул Кабукимоно к себе. Никаких резкостей, ничего лишнего или необычного – одно вежливое, плавное движение. – Сердце перекачивает кровь, и ты можешь прощупать пульс в других местах тоже. Например, - он повёл руку куклы выше, всё так же плавно вдоль собственной грудной клетки, пока не поднял на уровень горла, - здесь. Кабукимоно, и так вынужденный снова сблизиться с ним, еле слышно ахнул, когда Эшер прижал его ладонь к собственной шее. Ощущалось это, как засунутый под воротник пакет льда. Впрочем, то, как у куклы снова порозовели щёки и даже уши, компенсировало слабый укол дискомфорта. - В шее есть сосуды, по которым кровь из сердца поступает в мозг… Ну, не бойся, не бойся, – он накрыл его ладонь своей, заставив слегка нажать. Теперь Кабукимоно однозначно чувствовал горячий ток его крови в сонной артерии под кожей. - Вы так не умрёте? – он поднял голову, смущённый настолько же, насколько и заинтересованный. – Я знаю, если сильно давить… - Глупая куколка, - Эшер расхохотался бы сильнее, если бы не нежелание испортить момент. Ему захотелось назвать его каким-нибудь ещё похожим дурацким прозвищем. Куколка. Котёнок. Прелесть. А потом вцепиться зубами в чувствительное место между плечом и шеей и отгрызть кусок от искусственной кожи и мышц, продолжая держать его в захвате – в объятиях - и чувствовать, как он хрипит, бьётся и беспомощно пытается вырваться. – Нет, разумеется. Ты ничего мне не сделаешь, даже если очень захочешь. Внутреннее напряжение, меньше минуты назад сковавшее всё тело Кабукимоно, рассеялось, и его пальцы постепенно теплели – будто таяли. Его лицо всё ещё не вернулось к обычной однотонной алебастровой бледности, но настолько же растерянным он больше не выглядел, и просто сосредоточился на ритмической пульсации под кончиками своих пальцев. Когда Эшер положил вторую руку ему на спину, он почти не отреагировал. Хороший знак. - У тебя всегда такие руки холодные? - Да, - рассеянно отозвался Кабукимоно. – Если бы у меня было своё сердце… Воздух рядом с ним окрашивался тонким летучим запахом, на влажном берегу моря напоминающий свежесть воздуха после грозы. - Может быть, куколка, - на выдохе отозвался Эшер и снова почувствовал, как сводящий с ума аромат заполняет его лёгкие.  – Что ж, теперь ты знаешь, какой у меня пульс. Он больше не удерживал руку Кабукимоно – тот сам стоял, положив ладонь ему за горло и, похоже, понял это только сейчас. Однако не отшатнулся и не сделал ничего поспешного и отторгающего. Умница. - Это не то, - собравшись с духом, заключил Кабукимоно. На таком расстоянии ему пришлось поднять голову, чтобы заглянуть Эшеру в лицо. – Пульс… да, но… Тот усмехнулся – и в следующий момент молча прижал его к себе. - Теперь лучше? - успокаивающе проворковал механик, пресекая любую реакцию на неожиданность. – Ну? Тс-с. Это была твоя идея. Раньше, чем его слова растаяли в воздухе и мерном шелесте волн, Кабукимоно сам положил голову ему на грудь. Туда, где под вздымающейся клеткой рёбер билось сердце. Его узкие спина и плечи под прикосновением холодили сквозь одежду. Эшер держал его, поглаживая другой рукой по волосам, и казался таким же невозмутимым, как обычно – однако, когда Кабукимоно сам сделал движение в его сторону, Дотторе неожиданно для себя перестал дышать. Крохотное выражение симпатии, ничего не значащий встречный жест. Еле уловимый озоновый запах. Ощущение субтильного тела под руками – мнимая хрупкость, отступающий холод, невероятный механизм, скрытый под слоями ткани и искусственной кожи и мышц. Закатный свет из розового стал почти фиолетовым. Всё почему-то стало не до конца настоящим – такие вещи могли происходить с кем угодно, но не с Дотторе. Он увяз в двухмерной картинке из какой-нибудь дурацкой детской книжки с обязательным хорошим концом – из тех, в которых случайный слащавый эпизод может заставить злодея перестать быть злым. На то они и книжки – в жизни так не бывает. Кабукимоно, опустив ресницы, невесомо настукивал на его груди подушечками пальцев услышанный ритм. Потом перестал – буквально через несколько повторений. Ему нравятся прикосновения, но он не получает их столько, сколько хотел бы. Нравятся люди и вот это обволакивающее чувство ощущение принятия и тепла. Тук-тук. Тук-тук. Систола, диастола, рефракторный период. Тук-тук. Все остальные мысли вышибло из головы. Всё, что Дотторе думал или представлял себе с его участием, начало казаться каким-то непристойным, искажённым и неуместным. Кабукимоно положил вторую руку на его поясницу, отвечая на объятие. - Тепло. У меня так никогда не было, - негромко признался он, встретившись с Эшером взглядом. Ничего, похожего на затаённое непонимание или испуг, в нём больше не было. – У вас сердце быстрое. - Что? - Так нельзя говорить? Быстро бьётся. - Говори как хочешь, - непринуждённо фыркнул Эшер и добавил уже немного другим тоном. – Со мной ничего такого тоже никогда не было. Кабукимоно действительно начал согреваться. Проигнорировав непонятную реплику, он вернулся в прежнее положение и прижался Эшеру к груди.

***

Чужие шаги были почти неслышными на берегу – ветер и волны скрадывали многое, – но восприятие Дотторе давно уже не было таким же ограниченным и слепым, как у обычных людей. Спустя много лет исследований и улучшений он видел и слышал больше, чем предполагалось природой – но сейчас опознал бы человека, которому пришло в голову притащиться сюда, даже не заостряя на нём внимания. - Кабу? – Нива Хисахидэ спустился к берегу той же дорогой, которой совсем недавно пришёл Эшер. – Ты здесь? Пойдем домой? Всякие лишние громкие звуки от него было, разумеется, легко предвидеть – поэтому Кабукимоно уже не мог их различить. Разумеется, он не шелохнулся. Дотторе скрыл и его, и себя от любых заинтересованных - так же, как скрыл свой собственный истинный внешний вид по прибытию в Инадзуму, как заставлял не замечать какие-нибудь свои оговорки или прочие возможные мелкие ошибки, - всё, что могло бы считаться странноватым или помешало бы видеть в Эшере что-то, кроме дружелюбного, пусть и слегка эксцентричного, инженера. Кабукимоно уже не делал никаких попыток отстраниться – как котёнок, который сначала боялся поглаживаний, а потом начал ластиться сам. Его руки стали почти тёплыми. Даже если он поначалу и счёл, что фонтейнский механик ведёт себя ещё более чудно, чем обычно, сейчас его настороженность полностью растворилась, растаяв в поглощающем тепле и мерном шуме волн. - Я вас не задерживаю? - Не говори глупостей, куколка. Нива прошёл в метре от них, оглядываясь по сторонам. Потом вздохнул и развернулся обратно – его протянувшаяся контрастная тень покинула берег на несколько секунд позже него самого. Волей Доктора Кабукимоно не мог его увидеть – точно так же, как и офицер не видел их обоих. Не видел, как пристально Эшер, прищурившись, следил за каждым его движением, и как его крупная рука, тёмная в закатном свете, сжалась на узкой кукольной спине. Кабукимоно поднял голову. Его сияющие глаза тоже стали по-особенному тёплыми. Когда Эшер снова положил ладонь ему на щёку, он, поколебавшись и опустив глаза, накрыл её своей. Он больше не пытался никуда сбежать. С этим достаточно нехитрым наблюдением соседствовало ещё одно решение – хищное, однозначное и будоражащее. Он больше никуда не денется. В опускающейся темноте поднимающиеся прибрежные камни стали похожи на обглоданные кости. Длинная волна накрыла чёрную слившуюся тень двоих человек на берегу и с шелестом отхлынула снова.