Снова и снова

Му Цин подает ему знаки. Они очевидны. Только слепой не заметит. Он смотрит — долго и внимательно, цепко. В глазах нет злобы, нет ехидства. В них интерес. Любопытство. Интрига. И манящее, сладкое дрожание в самой глубине. Такой зовущий взгляд от кого угодно воспринимался бы как приглашение. Очень откровенное приглашение. Даже думать не надо. Фэн Синь думает. Игнорирует этот взгляд и намеренно расслабленную позу — Му Цин сидит, облокотившись на парту, голова чуть наклонена, ладонь лениво подпирает щеку. У Хуа Чэна подсмотрел? Фэн Синь слишком часто обжигался. К кому угодно, не задумываясь, подкатил бы, увидев такой прищур. Но подойти к нему — в какой раз, уже десятый? Нет. Ни за что. Ни за какие… Му Цин облизывает губы. Намеренно медленно, дразняще. Завораживающе. И Фэн Синь пробует — черт с ним, с десятым разом. Идет между рядами, становится прямо напротив. Смотрит, как в жадный горячий взгляд одна за другой падают ледышки. От игривого прищура не остается и следа — только острые темные глаза, взгляни — порежешься. Легкая улыбка сочится желчью, и голос ядом скользит в уши: — Ну и чего тебе? Фэн Синь сглатывает. Все тот же сценарий. Ну, поехали. — Хочешь поужинать сегодня? — Каждый день хочу. Но не с тобой. Еще вопросы? Ледяная статуя — вот он кто. Весь из тонких иголок инея, которые только кажутся хрупкими. А попробуй провести ладонью, даже не погладить против шерсти, а лишь коснуться — и в кожу вопьется кроваво, выпьет все соки, равнодушно оставит опустевшую шкурку замерзать на дне выжженной души. Фэн Синь, в принципе, и не против, но Му Цин даже этого ему не позволяет. Откидывается на стуле — держится настолько далеко, насколько может, не вставая. Сбежал бы, да пара скоро начнется. Поэтому только протыкает своим жалящим взглядом и предупреждающе прищуривается. Сделай шаг — ударит наотмашь. Приходится отступать. И вновь издалека ловить на себе голодный взгляд. Видеть, как глаза пробегают по фигуре, как снова быстро мелькает между губами язык, как хищно Му Цин ухмыляется. Фэн Синь только сглатывает и больше не подходит. Больше нет. Может, разве что, завтра — теперь уж точно последний раз. «Лучше беги от него, пока не поздно,» — говорит Пэй Мин. Чего он не говорит: эта тварь разобьет тебе сердце, вгрызется так, что не вырвешь даже с корнем, заплюет чернотой и оставит ошметками на голом асфальте. Чего он не знает: уже поздно. Фэн Синь уже попал.

***

Му Цин танцует. И это неправильно. То, как изгибается его тело, как плавится кожа под скользящими ладонями, как горят глаза и влажно блестят губы в легкой улыбке — все неправильно. Не должен он быть таким. Не на виду у всех. Не напоказ — для Фэн Синя. А он напоказ. Он намеренно, он лезет под ребра, бьет сразу по больному, минуя огрубевшую, привычную к синякам кожу. Для этого ему достаточно едва коснуться шеи, скользнуть пальцами ниже, а затем закинуть руку за голову, чуть прогибаясь в талии. Прикушенная губа — это нечестный прием. Это сконцентрированное головокружение — весь мир может пойти к черту и покатиться колесом, пока в его центре танцует Му Цин. Нельзя подходить к нему, ни в коем случае нельзя. На расстоянии он пышет жаром, горит ярче солнца, плавит устремленные на него взгляды. Стоит только подойти — температура сбросится до нуля по шкале Кельвина. Осталось только объяснить это сердцу, а не мозгу. И еще ногам, которые несут Фэн Синя на танцпол. — Потанцуешь со мной? — приходится спрашивать, ведь стоит ему приблизиться, и Му Цин примерзает к месту. — С чего бы вдруг? — он так насмешлив. Руки складывает на груди, дышит прерывисто — надвигался, разгорячился. — Ты смотришь прямо на меня, — Фэн Синь устал от этих игр. — Взглядом прожигаешь, можно сказать. И что, сейчас не хочешь? — Ты о чем, придурок? — Му Цин скользит по нему презрительным взглядом, от каждой секунды — мороз по коже. — Или ты думаешь, я для тебя танцую? — он фыркает, и в глазах мечется ледяное пламя. Фэн Синь не думает. Фэн Синь знает. Фэн Синь самозабвенно бьет его на парковке около клуба. Оставляет синяки и кровоподтеки там, где должны быть поцелуи и засосы. Вколачивает в асфальт, чтобы не думать о том, как хотелось бы вжаться — приникнуть кожа к коже и слиться воедино. Он хочет выбить из него все дерьмо и навсегда выбросить — из головы, из сердца, прочь как можно дальше. Выполнить выходит только первый пункт — наполовину. Дерьма в Му Цине почти не убавляется, а Фэн Синь обзаводится новыми синяками и укусом на скуле. Паршивец не знает пощады.

***

Му Цин целует его. Он слишком близко. Слишком горячий. Тело кипит, но Фэн Синь не против. Пусть вся жидкость выпарится, пусть ссохшаяся кожа навек останется прилипшей к этой двери — к херам все, пока Му Цин прижимает его своим телом. Его горячий язык на вкус как текила, и Фэн Синь боится опьянеть еще сильнее, хотя казалось бы — куда? Мир закручивается волчком, стоит только приоткрыть глаза, поэтому Фэн Синь пялится в темноту сомкнутых век, отчаянно надеясь, что там, снаружи, не обманывающий его мираж, а настоящий, теплый, живой Му Цин, который низко стонет, проводя языком по кромке его зубов. Чутье подсказывает, что они в одной из спален. Фэн Синь не помнит, в чьем доме вечеринка, но вокруг них никого, музыка с первого этажа отдает басами по стопам, а в мутном мареве, которое открывается взгляду, из угла комнаты выглядывает кровать. Фэн Синь делает шаг — маленький, еле ощутимый. Он грохотом разносится по вмиг потерянному моменту. Му Цин распахивает глаза, выдыхает, медленно отстраняется, стискивая пальцы на чужих плечах — синяки ведь останутся. Облизывает припухшие губы, на секунду обжигает взглядом — и вкладывает в один-единственный смешок столько ехидства и холода, что глаза пощипывает. — Пока, — и он отталкивает Фэн Синя от двери — легко, потому что ноги и так едва держат его. Уходит — действительно уходит. Не оборачивается, держит спину прямо по струнке, чеканит шаг как на параде в честь очередной победы. Фэн Синь дрочит в туалете и чуть не плачет. В шумную компанию он не возвращается.

***

Му Цин спит с другими парнями. Он ни с кем не встречается, не ходит на свидания, не целуется на людях. Но Фэн Синь слышит, что происходит в комнате соседа. Каждый раз другие голоса, другие люди. Где только он их находит? Все проходит быстро — заходят уже готовые, заведенные и смеющиеся, затем шепот, скрип кровати и стоны, стоны. Му Цин не стесняется — половина комнат в общежитии пустует. Это крыло не успели сдать под ремонт, почти всех студентов разместили в новых корпусах, а оставшиеся соседи — парни понимающие, и кто-то утыкается в наушники, кто-то сам пытается перекричать весь мир, залипая в компьютер. Фэн Синь молча слушает. Это больно. Это новая рваная рана от каждого звука из-за тонкой стены. Это застывшие слезы. Это ядовитая радость от того, как затем хлопает дверь и гулко отдаются чужие шаги в коридоре — Му Цин всегда засыпает один. Фэн Синь лежит, прислушивается к наступившей тишине и еле дышит разорванной грудью. Каждый гребаный раз. И каждый — как первый. И снова, снова бьет по мозгам и по сердцу желание однажды просто войти. Грохнуть дверью, уложить на кровать и брать, брать — пусть все слышат. Вгрызться в горло, оставить отметины — только троньте, только посмейте. Или просто обнять и не пускать никуда. Закрыть замок, зашторить окно — пусть только попробуют эти твои бесконечные хоть тень свою отбросить на эту комнату. Остаться вдвоем, выключить мир и пережить его — а затем смотреть, как одна за другой погасают звезды. Он не идет. Он наконец-то устает от погони за невозможным. Слишком много-много раз обжигали его эти стены из льда.

***

Му Цин разговаривает с Се Лянем. Подолгу. Наедине. Фэн Синь тоже разговаривает. Это не помогает.

***

Му Цин плачет. И это совсем уж ни в какие ворота не лезет. Он сидит на подоконнике в коридоре, глядя на яркие вспышки, крошащие небо. Первокурсники этого года совсем ошалевшие — отмечают последний экзамен фейерверками, и весь кампус невольно втягивается в этот карнавал, пытаясь в искрах пьянящего веселья забыть о своих долгах и еще предстоящих зачетах. Фэн Синь был бы внизу, со всей общагой, допивал бы третью бутылку пива. Но кому-то вотпрямщас понадобилось вдруг вспомнить, что он одалживал ему флешку, а завтра защита презентации, и вот позарез ее срочно надо, пока не забыли. И Фэн Синь идет, чертыхаясь, в свой забытый богами корпус, топча ступени со сколами. Скоро и у них последний экзамен, скоро можно будет свалить отсюда, навестить родителей. А потом вернуться уже в новый корпус — красивый, вычищенный, только после ремонта. Поселиться подальше от тараканов, от трещин на стенах, от шумных соседей и блядского Му Цина. Который сидит на подоконнике, не слышит шагов из-за цветастых взрывов и вытирает слезы рукавом водолазки. Фэн Синь крадется — иначе это не назвать. Ступает осторожнее тигра на охоте, жмется ближе к стене, еле дышит, словно малейшее колебание воздуха встрепенет тонкие пряди волос Му Цина, выдаст чужое присутствие. Не выдает. Му Цин всхлипывает, снова мажет пальцами по щеке и только смотрит на расколотое небо, прячась за кольцо рук, обнимающих колени. Фэн Синь совсем близко — только руку протяни. Медлит. Боится. Му Цин выглядит так, будто от единственного прикосновения расколется на бусины и поскачет россыпью по полу, закатываясь в самые потаенные уголки. Не может человек плакать, глядя на салют. Не может, только если на душе у него не настолько идеальная чернота, что цветные всполохи ранят ее. Фэн Синь делает последний шаг навстречу этой черноте. Всего на мгновение в глазах Му Цина — испуг. Затем — узнавание. Взгляд вмиг ожесточается, тело напрягается, спружинивается: сейчас распрямится и наотмашь — в живот, под дых, в сердце. Единственный шанс увернуться — действовать на опережение. И Фэн Синь в один миг сгребает его в объятия. Тело в его руках — мраморная статуя — резко обмякает от первого нежного поглаживания по спине. Му Цин успел надеть свою ледяную маску, но забыл сдержать слезы, и они с судорожными всхлипами рвутся наружу, оставляют неожиданно горячие капли на тонкой рубашке Фэн Синя. Фейерверки заканчиваются. Запах пороха доносится из открытого окна, и Фэн Синю кажется, что так пахнут волосы Му Цина. Он прижимается губами к макушке и замирает. Парень с флешкой может подождать пару вечностей. Здесь Фэн Синь нужнее.

***

Му Цин идиот. Он думает, что умнее других — это делает его только большим идиотом. До конца учебы остается год, и этого времени Фэн Синю не хватает, чтобы объяснить ему, что можно по-другому. Можно не сверлить льдистым взглядом и не жечь ядовитыми фразами — достаточно попросить об объятиях. Можно не отталкивать, не строить стены слой за слоем — достаточно лишь один раз не отвернуться, чтобы Фэн Синь никогда не ушел. Можно не сбивать в кровь костяшки, не пытаться оставить другого без сознания от боли — есть куда более приятные способы проводить время вместе. И не нужно раз за разом приглашать незнакомцев, позволяя им вколачивать себя в постель — можно позвать самого Фэн Синя. Это будет горячее, нежнее, счастливее, это будет гораздо, гораздо более правильно. И после этого не нужно плакать, вжимаясь в родное плечо — можно просто поцеловать и уснуть в объятиях друг друга. Фэн Синь не спрашивает, откуда взялись эти раны. Ему плевать на то, кто или что оставило Му Цина с мыслями о том, что только разорвав в клочья другого и истекая кровью самому, он сможет заслужить то, что зовут «любовью». Он лишь выносит весь этот черный лед из глубины души Му Цина — по мелким крошкам, по тонким пластинам. Он нежно шепчет, мягко гладит, невесомо целует — залечивает то, что, возможно, и сам искромсал. На это требуется пять долгих лет, несколько сотен свиданий и тонкое кольцо в бархатной коробочке. И только тогда, на закате их очередного дня Му Цин вдруг блаженно потягивается, улыбаясь уходящему солнцу. Оборачивается. Нежно-нежно приникает к губам. И шепчет на ухо слово, которое Фэн Синь бережно спрячет в глубине счастливо бьющегося сердца. «Спасибо».