Искупление.

Найтмер был ликом света и святого. Так писали в книгах. На экранах послужным списком строилась его легенда. Все знали, кто открыл им путь, кто небо отмыл, кто жизнь подарил: настоящую и прозрачную. Мир был таков. С каких пор таков? Сколько люди себя помнят. Глаза открыли им века назад, искусственно. Выстроили по кирпичикам, по крупицам руками чужими. Скроили историю новую и абсолютную из некогда мёртвого мира. Его не существовало никогда. Жители те давно остались мнимыми волнами, свет тот напоминает больничный, а родное тепло рождает мурашки и сковывающий тело невроз. Конечно, может, он был, но как понять? Никто об этом не говорил, в книгах не писали, а название так и кричит, что у тебя кто-то часть жизни отнял. Киллер, в общем-то, не верил людям. Он и верить то не может. Чувство это умерло в нём задолго до начала. Начала только-только. Не то что бы он мог полагать, что правды не существует, он не мог быть уверен, что его мысли есть. Ощущение невесомости на притягивающей земле как ромашковый чай при обезболивающих. Честно, он может только врать. Собственные слова кажутся ему скрежетом металла. А Найтмер только рад. Киллер Найтмера терпеть не мог. Не мог, но не умел. При всей массе сумасшествия, его долг, его смысл, его честь, его сущность и вся заключена в чистейшем зле. Таком зле чутком, поистине чудовищном. Как благовеяние блевотины, как чудеса смертности, как искренность обвинения. Для него жизни не осталось - всего поглотили. Настоящее осталось частью чего-то довольно недосягаемого. Недосягаемого света, что несёт Найтмер. Его лучшее творение - ключи. Врата в счастье, в лучшее, конечно, до билета домой. Града были яркими, необычайными. Когда же красное небо стало играть алыми закатами и синеющими ночами? Когда символ месяца-души стал столь трогательным откровением и просто гербом этой реальности. Насколько ж можно полюбить жгучее отвращение? И в миг действительно любят. Они действительно любят. Говорят, думают, они преданы этому миру, они любят, любят и говорят, говорят и верят, а время всё меркнет и вот. Вот, любят, да, конечно, до той поры, пока не предадутся миру полностью до той самой бессознательной части своего разума, и поникнут они в догматизме своём, преданными оказавшись. И ему понять несложно. И Киллер будто бы назло лыбу давит, играется. За спиной предводителя и полной луны. Ведь некогда смеяться приходилось не ему, а тем, кто считал его рабом и верным псом, кто жалко насмехался его налитым обожанием и текучим страстием к человеку поистине мерзкому, с больными идеями, ведь, Боже! Он же был прекрасен, прекрасен и превосходен в своём уродстве! Ни на ком лучше не смотрелись мёртвые черты, никто более не будет столь холоден и горяч, столь грациозен и обманчив. Что Боги. Богов тут не было и нет, ведь то, что было вместо мира, признавало только четырёх: эмоции искушения, эмоции умертвления, уродство созидания и великолепие разрушения. Ведь истина есть ложь. С каких пор Найтмер стал ликом света? Его добродетель искренней считают, а Киллер тихонько в кровати королевской меряет длину своих грехов, выслушивая стихи о прошлом, о тех чувствах, что были похоронены под слоем ненависти и обиды, что создали что-то нечто необычайное, что-то столь невозможное и превосходное, что грехами только платья шить. И может, может быть однажды, когда взойдёт солнце яркое, позабудут все искусственный свет тусклой луны. Но Киллер лишь знает, конечно, возможно, но Найтмер будет чист. И долгое, долгое время его жизни вечной, строились схемы, мотивы и дороги. А Киллер всё шутил, укрываясь мантией бархатной. И был тот мёртвый мир ужасен. С могилами пыльными и надписями кружевными, где выведены честью и любовью "Найтмер, Дрим и мать их ...". И знает Киллер наизусть, о чём в газетах не пишут и подчинённые не обсуждают. Смеяться гадко продолжает, ведь ведомость была ему наивысшим подарком жизни, что подарила верность и принадлежность. Найтмер тьмой был многовековой. Он мостром был и сущностью тревожной, и мерзкой, и влажностью высокой. От слёз и гнева с дрожью не было спасения. И люди пропадали, и целые мечты, желания, миры. И не оставалось ничего, порою даже чёрствости души и самой низшей колкости, ведь будучи самою ненавистью, на счастье жизнь не построить. И Киллер жаждал просто чувствовать это, знать пустоту, знать хаос, знать разрушение и смерть. Он был, мать вашу, конченным ублюдком. Он падал в ноги, он рвал свою честь на куски, свою волю сполна выжал, раздал все свои слабости и просто наизнанку выкрутился ради чего? Чего... чтобы стать ближе к смерти, к самой ненависти, да боже, какой смерти?? Он жизнь, жизнь мерзкая, пустая, там даже пыли нет. И он встал впритык, он сам стал пустотой, но он не мог поверить. И Киллер был женой дьявола, быть может, самым верным поданным, лучшим из всех, родным и любимым самой Ненависти. Конечно. Ведь так славно быть никем на фоне всего. Концентрации отсутствия. И Найтмер был светилом, светилом, да, быть может, в голове своей сам он знал, что руки все его в крови и не отделаться от мыслей о прошлом, что, быть может, Киллеру стоило держаться хотя бы за основание своей личности, что, может, брат из него отвратительный, но желание вернуться было сильнее, поэтому он строит мир утопичный на чужих могилах и переломанных душах.