Арена театра

— Я просто не понимаю, почему они?! — голос начальника сочился раздражением. — Раньше мы всегда выбирали опытных актёров и театралов. Людей с биографиями, с именем. А это — просто два семнадцатилетних пацана! Как ты вообще с такими идеями пробилась на своё место?! — Попрошу соблюдать субординацию, — голос женщины остался спокойным, но в нём появилась сталь. — Это, во-первых. А во-вторых… Раньше у нас и не всё так гладко было, не забывайте. Помните конфликт с Китаем? Тот самый, на грани разрыва дипломатических отношений. Тогда в спектакле участвовали лучшие российские и китайские актёры. И всё равно — было фальшиво. Люди чувствуют это, знаете? Чувствуют, когда им играют. А нам нужны не исполнители. Нам нужны те, кто проживёт этот сценарий. Кто будет не говорить, а дышать им. — Вы хотите сказать, что верите в этих двоих? В этих… мальчиков? Что за фарс вообще?! Подростки в политической пьесе, да ещё и с романтикой?! — Я повторю ещё раз, чтобы дошло: важна не биография. Не возраст, не пол, не опыт. Важна только одна переменная — степень искренности. Всё ясно? Она посмотрела на него так, будто могла одним взглядом аннулировать все его полномочия. Он молча сжал губы. — Тогда иди и исполняй приказ. ••• Эмир собирал осколки зеркала. Пальцы дрожали. Костяшки саднило от ударов, но он продолжал. Осторожно, методично, как будто собирал сам себя — по кусочкам, по отражениям, по отколовшимся граням. Он был зол. Он был очень зол. На себя. На них. На весь этот мир, где твоя мечта может сбыться — но по чужому сценарию. Он ведь так любил театр. Настоящей, глупой, ребяческой любовью, как любят в двенадцать — когда мир кажется огромной декорацией, а ты в нём — единственный, кто умеет говорить правду. Он вкалывал с детства. Репетировал до ночи. Падал на пол в голосовых разминках. Мечтал. Не щадил себя, не жалел тело, голос, кости. Хотел, чтобы увидели. Чтобы вышел на сцену — и весь мир затаил дыхание. И вот — мир действительно затаил. Но совсем не так, как он мечтал. Давайте я вам объясню. Хотя, может, уже поздно что-то объяснять. Может, всё это — как начало пьесы: занавес уже поднят, и актёры давно вышли на сцену. Но всё же. Вы когда-нибудь задумывались, что было бы, если мир вдруг стал утопией? Настоящей. Без войн, унижений, голода, тирании, без той липкой, въедливой несправедливости, от которой даже воздух кажется тяжёлым. Такого не бывает — да. Мы это знаем. Но однажды нашлись люди, которые подумали: а вдруг? Люди в дорогих костюмах и безупречных улыбках. Они не мечтали — они планировали. И придумали, как сделать это, не втаптывая «неугодных» в асфальт, не устраивая тихих ночей с громкими выстрелами. Гениальное всегда просто, правда? Так просто, что кажется бредом. Вместо репрессий и переворотов — спектакли. Да, да. Настоящие, с костюмами, декорациями, третьими звонками. Театр как форма внешней политики. Вместо санкций — трагедия в трёх действиях. Вместо вторжения — абсурдистская пьеса на главной площади. Вместо границ — рампа. Вместо солдат — актёры. Если один лидер считал, что другой нарушил договор — он не созывал пресс-конференции, не грозил пальцем на фоне флага. Он писал пьесу. Вызывал лучших. Репетировали. И в условленный день весь мир замирал у экранов — премьера. Фарсы, комедии, трагедии, гротеск. Иногда с куклами. Иногда с марионетками в человеческий рост. Иногда со скрипом, рвущим тишину зала. Сначала все смеялись. О, как смеялись. «Театр для безработных актёров». «Бродвей во власти». Мемы, шутки, карикатуры. Но прошло пару лет — и смех стих. Потому что оказалось: работает. Странно, криво, нелогично. Но работает. Каждая страна теперь имела Национальный Театр Политики. С бюджетом, сравнимым с тем, что раньше уходил на армию. Дипломаты стали режиссёрами. Министры — драматургами. Генералы ушли в массовку. К примеру, если в Азии нарастал конфликт — ставили жесткую трагедию. С гробовым светом, с безмолвными финалами. Африка? Документальный моноспектакль, полчаса молчания и прожигающих взглядов. Европа? Сатира, живая музыка, марионетки, аллюзии на всё, что шевелится. И вот — нет ни митингов, ни баррикад, ни выстрелов. Люди идут в театры. Смотрят. Думают. Иногда не понимают — но чувствуют. А иногда — понимают слишком хорошо. А тот, кто до конца ржал, называл это всё бредом и фарсом, — всё равно оставался жив. И это было главное. Началось всё с одного спектакля. Маленького. Без звёзд. Без бюджета. Пьеса называлась «Зачем стрелять, если можно говорить». На следующий день отменили военные учения. И кто-то впервые за долгие годы лёг спать — без страха. С тех пор театр стал оружием. Самым мощным. Или — самым опасным. Но об этом позже. Сейчас на сцене — Россия. На повестке — гражданская война. Рано или поздно это должно было случиться. Центр глотал деньги и комфорт, пока края гнили. В Москве очередной молл, а где-то дети умирали от простуды — потому что не было лекарств. Народ чувствует несправедливость кожей. А правительство чувствует, когда у народа кончается терпение Надо было что-то делать. И вот: двухактная пьеса. Спектакль. Остановка войны. Без крови. Без танков. Сценарий уже написан. Роли распределены. И, конечно, Эмир, блять, Кашоков — назначен на главную роль. Семнадцатилетний парень из Нальчика. Театр для него — смысл, спасение, всё. Теперь он — лицо спектакля, который должен спасти страну. Ему противно. Его трясёт. Он не хотел быть куклой в руках этой системы. Смешно? Ему нет. Как же филигранно они переложили ответственность за судьбу народа — на плечи подростка. Никаких командиров. Только актёры. Только роли. Кашокову было страшно выходить из комнаты. Не то что из дома. Даже интернет открыть — страшно. Потому что он знал: там его уже сожрали. Но выходить надо было. Осколки зеркала валялись на полу. Пальцы были разбиты в кровь. Надо было купить спиртовку. И бинты. Мысли в голове хлопали, как двери в сквозняке. И ни одной, что начиналась бы со спасительного «Зато…» Зато будет опыт. Зато заметят. Зато узнают имя. Нихуя. Ни «зато», ни спасения. В комнату раздался стук, и в проёме появилось вытянутое лицо в солнцезащитных очках. — Зачем тебе очки? — не здороваясь, бурчит Эмир. — А тебе? — У меня — минус два. А у тебя — ноябрь. — Защищают от осеннего солнца, — серьёзно. — В Нальчике в ноябре? Серьёзно? Парень откинул невидимую шевелюру и, картинно растягивая гласные, произнёс: — Итс май стайл, бейби. Ю донт андерстенд май вайб. Эмир выдохнул. Улыбка — слабая, как огонёк на ветру — всё же появилась. — Ты как? — Рустам подошёл и аккуратно помог другу подняться с пола. — Хуёво, бро, — честно ответил Эмир, — Это самое худшее, что случалось со мной. Даже хуже, чем когда Светка назвала меня дрочащим на театр гондоном, а ты слил её родакам, как она косяк курила, и в итоге еще и пизды дали мне. Вот даже тогда не было так хуёво. Рустам захохотал, вспоминая тот эпизод, но быстро замолк, заметив взгляд Эмира — острый, как битое стекло. Он сел рядом, снял рюкзак, открыл — там были два хот-дога, бутылка воды, бинты, спиртовка и кофта. — Ты реально думал, что я сбегу? — Эмир закатил глаза. Но сбежал бы. Если бы дом не был единственным безопасным местом в стране. — Что ел сегодня? — Игнорирует презрение Рептилоид. Молчание. Рустам выразительно закатил глаза за своими очками и протянул оба хот-дога: — Ешь, бедный ты мой страдалец. Исхудал, как Кафка на последнем этапе. Эмир буркнул «кто бы говорил» и с жадностью вцепился в еду. Хот доги оказываются самым вкусным что он когда нибудь ел. Парень и не подозревал как он голоден, до этого момента. Пусть сейчас и было всего два часа дня, но стресс все таки сделал свое. Рустам с материнской радостью смотрел на то как ест его одноклассник. В тот момент, в тишине комнаты, жуя горячую булку с горчицей, Эмир понял — он любит Рустама. По-настоящему. Больше, чем когда-либо. Не как в кино. А как в жизни. Где друг — это человек, который приносит хот-доги, когда ты на грани слома. Они когда то втроем, он, Рептилоид и Тамби, пошли в театральный кружок и как будто бы попали в свой невероятно странный и комфортный мир. У каждого свой подход. Тамби кайфует. Руст — вечно в поиске себя. Сегодня актёр, завтра — ковбой в Техасе. А Эмир — горит. Сгорает. До тла. — И самое, блядь, обидное — даже не позвонили и не написали! — продолжал жаловаться Эмир, слизывая горчицу с запястья. — Я узнал обо всём по всплеску подписчиков и сообщениям типа: «Чё за долбоёб играет в новой пьесе? Иди умойся, кашолка!» И только потом Чабдаров скинул пост. Спектакль! Мир спасает спектакль! И, блядь, по мотивам «Ромео и Джульетты». То есть ещё и любовь. Любовь, мать её! Перед всей страной! На миллионы глаз! Эмиру было страшно. Настолько, что дыхание становилось рваным. Он не понимал, почему он. Почему в его руках — хрупкий мир, словно фарфоровая чашка. Он боялся не справиться. Боялся сыграть плохо. Боялся не выжить. ⸻ Прощание с семьёй было, как шрам: навсегда. Отец держал его за плечи, мать плакала, захлёбываясь. С Рустом и Тамби — просто обнялись. Но когда Рустам прижал его крепко, до дрожи — Эмир снова не выдержал. Слёзы пришли, как вода после засухи. Он не зашёл в свой театр. Не смог. Охрана вела его, как важную фигуру. В аэропорту — вспышки камер. Люди либо не понимали, либо понимали слишком хорошо. В самолёте — три часа между паникой и усталостью. Потом — трясущиеся 40 минут в машине. И вот: здание с флагами. Бесконечно пустое внутри. Театр Политики оказался не театром. Зал заседаний. Дубовая дверь. Дубовый стол. За столом — девушка лет тридцати. Молодая, уверенная. С улыбкой, в которой что-то от лисицы. Рядом — огромный парень, рыжий, массивный. — Господин Кашоков, рада, что вы присоединились! — она жестом приглашает сесть. — Познакомьтесь, Илья Макаров. Ваш партнёр по сцене. Эмир смотрит. Илья — будто собранный из берёзы и меда. Огромный. Русский. Настоящий. Как реклама водки на фоне заката. — Стоп, — говорит он. — Партнёр? Второй главный герой? Но ведь в основе сюжета Ромео и Джульетта? — Всё так, — мило улыбается девушка. Эмиру вдруг захотелось, чтобы Расул выбил ей зубы. Он бы и сам мог, но почему-то именно Расул пришёл в голову. — Если я правильно понимаю ваш намёк, то да. Между вашими персонажами есть любовная линия. Более того — она основная. — Нет-нет-нет! Вы вообще знаете, что у нас в Нальчике с такими делают?! — Да ладно тебе, — усмехается Илья. Ему бы Расул зубы точно не выбил. Ну ничего, ему и сам Эмир может. — Не думаю, что после такого выступления ты ещё будешь жить в Нальчике. В Москве, скорее всего. Будешь ходить по кафешкам, клубам, и вспоминать, как сейчас противишься. Да и если откажешься или сыграешь плохо — не будет ни Москвы, ни твоего Нальчика. Кареглазый слегка вжимается в себя. Обидно, но этот исконный славянин прав. Это не та ситуация, где можно воротить носом. — Насчёт последнего — согласна, — вдруг говорит девушка. — А вот насчёт первого — небольшая поправочка. Хочу повториться: сценарий вдохновлён Ромео и Джульеттой, и это хорошо читается. В общем, до конца вы не доживёте. В огромном кабинете повисает густая тишина. Та самая, что будто режется ножом. Только нервный стук пальцев по столу нарушает её. — А, ну и права отказаться у вас тоже нет, — всё с той же улыбкой Как будто речь шла о погоде. Занавес. Пора выходить на сцену.