вкус смерти | taste of death

      У смерти три вкуса.       Сперва — горечь. Горечь всухую проглоченного обезболивающего из маленького оранжевого пузырька. Горечь пепла, застрявшего в горле Рико. Горечь бессилия — когда ты лежишь, парализованный, на узкой койке, уставившись в потолок, а сердце бешено колотится и лёгкие сжимаются. Пузырёк и несколько недоглоченных таблеток выскальзывают из руки и падают на пол, но Рико не слышит ни стука, ни звона — только гул крови в ушах и грохот сердца, тщетно пытающегося затолкнуть в тело хоть немного воздуха.       — Это и есть жизнь? — звучит вкрадчивый голос Кевина.       — Почти, — размышляет Рико.       И тогда настоящий Кевин врывается в комнату, бросается к нему, пытается встряхнуть, разбудить — бесполезно. (Глаза Рико широко распахнуты. Он видит каждую слезу, дрожащую на Кевиновых ресницах.) Кевин шепчет извинение, прежде чем, вероятно, звонит тренеру Тецудзи — Рико всё ещё не слышит ничего, кроме шума крови в ушах — и вот, вот оно, вот так, наверное, и ощущается смерть на вкус.       (С тех пор Хозяин запрещает «Воронам» обезболивающее.)       (Что, разумеется, не останавливает Рико.)       Ад — это место. И имя ему — Замок Эвермор.       Точнее говоря, ад — это ванная комната в Красном Доме, общежитии, где Рико и Кевин живут с одиннадцати лет. Рико сидит в ванне, как Тантал в аду, окружённый розовой водой. Спина горит от свежих ударов. Он наврал Кевину, сквозь зубы процедил, что не так уж и больно, хотя изнутри его распирал крик, пока Кевин как мог аккуратно смывал кровь.       «Пусть будет больно, — вспоминает Рико, как думал тогда, ещё в тёплой воде, с ножом в дрожащей руке. — Пусть будет больно — и, может, тогда я хоть немного почувствую себя живым».       — Это и есть жизнь? — спрашивает Кевин. Ненастоящий. Тот, что существует на грани сознания. — Ты чувствуешь себя живым?       — Ни капли, — честно отвечает Рико. — Ты просто сидишь в адски холодной воде. Спина жжёт, да, но запястья — ещё сильнее.       — Порезов много, — замечает Не-Кевин.       — Ну, пришлось попробовать пару раз, чтобы получилось как надо, — оправдывается Рико и тут же осознаёт, что разговаривает с плодом собственного воображения. Он пытается рассмеяться, но заходится кашлем.       — Нет, не получилось, — упрекает Не-Кевин.       (Он прав. Снова. Рико отлично знает, как обращаться с ножами. Знает, где именно проходит лучевая артерия. Если он промахнулся столько раз с таким-то остриём, это может означать только одно...)       — Ты не хочешь умирать, — говорит настоящий Кевин, осторожно перебинтовывая изрезанные запястья, пока он и Рико сидят вдвоём на краю столешницы в адской ванной комнате. Возможно, Кевин плачет.       («Конечно, нет, — думает Рико. — Я просто хочу почувствовать себя живым».)

***

      Во вторую очередь смерть на вкус как холодный линолеум. То есть почти никакая. Только кровью из-за закусанной изнутри щеки отдаёт, как в тот день, когда Хозяин швырнул Рико чуть сильнее обычного, и он ударился челюстью о пол.       (Ему девять, и выбитый зуб — молочный. Хозяину всё равно — пломбу ставить не будут.)       «Это не может быть жизнью», — думает Рико, но уже девятнадцатилетний, в мутной пелене, навеянной лекарственными препаратами. Он тянется сорвать с лица дыхательную маску, но руки слишком тяжёлые. Даже пальцы не слушаются.       — Я буду королём! — поёт девятилетний Рико в воспоминании, давно покрывшемся пылью. — А ты — принцем, — добавляет он, водружая бумажную корону на голову Кевина и закутываясь в простыню, как в королевскую мантию. — А это будет наш замок, — и широким жестом указывает на комнату вокруг.       — Я буду королём, — девятнадцатилетний Рико толкает дверь в комнату мужского общежития, уже сжимая нож в руке. Французская птичка по имени Жан Моро только вырвалась из клетки — и теперь это новый питомец Рико. — А ты — принцем, — Кевин смотрит безучастно, пока Рико заставляет Жана отсчитывать сотню порезов — сначала тот ищет их на теле, потом называет по памяти. Если сбивается со счёта, начинает заново. — А это будет наш замок.       Кевину единственному позволено звать его по имени; на поле Рико зовут капитаном, номером один, Королём. Жан издевается: кривит губы, бросает «ваше высочество» и «его величество Рико».       В первый раз Рико хватается за левую руку Жана, прижимает её к дверному косяку и приказывает — ломай сам.       Во второй — Жан шипит ему что-то по-французски, и Рико сжимает пальцы у него на горле до тех пор, пока тот не обещает — врёт, конечно же, — что будет молчать. (Голос к Жану не возвращается неделю. Ну и отлично.)       В третий раз, когда Жан с яростью швыряет клюшку на пол, Рико заставляет держать её перед собой целый час в прямом положении. Если руки дрожат, опускаются, или если Рико просто хочется — счёт идёт заново.       Глубокой ночью Рико засыпает, устроившись у Кевина на коленях, наблюдая, как Жан держит тяжёлую клюшку. А утром просыпается уже в постели Кевина, всё ещё слегка пахнущей кровью.       — Это — жизнь? — спрашивает воображаемый Кевин. На этот раз он плачет, его руки дрожат, пока туго забинтовывает раны Жана в попытке остановить кровь. — Так она или нет? — настаивает.       Рико отворачивается от этой иллюзии, но Кевин снова появляется на коленях у его ног и протягивает ладони, залитые кровью Жана.       Через девять месяцев, шесть дней, восемь сломанных пальцев и бесчисленное количество синяков и порезов, после того как Жан оказался в Замке Эвермор, Рико берёт чёрный маркер и выводит четвёрку на его левой щеке. Жан больше не вздрагивает от его прикосновений.       (Спустя девять месяцев и шесть дней Рико снова забывает, каково это — чувствовать себя живым.)       (В конце концов, нанесение ножевых теряет ощущение новизны где-то после второго раза. Или третьего. Или пятнадцатого.)       — И это ты называешь жизнью? — снова спрашивает Не-Кевин.       Ещё несколько месяцев назад Рико бы усмехнулся — широко, хищно — и уверенно сказал бы «да», вонзив нож по самую рукоять в кричащего, извивающегося Жана. Он бы рассмеялся, взял Жана за подбородок двумя пальцами, приподнял лицо, заглянул в его бешеные глаза и спросил: «Разве это не жизнь, а?»       — Нет, — произносит Рико вслух, глядя, как кровь Жана капает с его пальцев в уже пустой комнате. — Нет... Это не жизнь.

***

      И в конечном счёте смерть на вкус как губы Кевина.       (Почему смерть? Потому что каждый раз, когда Кевин его целует, у Рико замирает сердце, что является медицинским определением смерти.)       Кевин заканчивает перевязывать Рико руки, наклоняется и прикасается губами к его губам. В тот миг Рико кажется, будто его разрывает на части, а потом он, почти не думая, тянется вверх, чтобы коснуться лица Кевина.       (Почему смерть? Потому что Рико иногда забывает, чьё тело прижимается к нему, и сходит с ума, пусть и на секунду. Потому что он задыхается, когда Кевин вдавливает его в постель, и хочется выскочить из кожи, когда тот кусает слишком сильно или слишком долго.)       (А потом Кевин шепчет: «Открой глаза», — и Рико послушно открывает, моментально забывая о Хозяине. Вспоминает, что его лицо уткнулось в подушку, а не прижато к стене в раздевалке.)       «Я для этого создан», — думает Рико в те ночи после тренировок, когда, задыхаясь, прикусывает губы, чтобы не выдать себя, чтобы Хозяин не услышал, пока Кевин прижимает его к кровати. И вдруг Кевин переворачивает Рико, чтобы они оказались лицом к лицу, склоняется и замирает в миллиметре от его губ, и спрашивает:       — Это — жизнь?       Ответ тонет в поцелуе — резком, жадном. Кевин толкается чуть глубже. Рико откидывает голову на подушку и вскрикивает.       Кевин снова шепчет:       — Это — жизнь?       «Господи», — проносится в голове у Рико. А потом он повторяется, но уже вслух:       — О Господи...       (Потому что приятно думать, что Гнездо не так уж далеко от ада.)       (Почему смерть? Потому что Кевин нетерпелив: он крадёт поцелуи прямо за спиной Хозяина на глазах у всей команды, не понимая, что у Гнезда тонкие стены. Потому что если Рико когда-нибудь захочет снова смотреть Кевину в глаза, ему придётся до крови прикусить губу, чтобы не закричать, когда Хозяин...)       — Как ты умудряешься делать это так хорошо? — спрашивает Кевин, глядя снизу вверх, пока Рико сидит у него между колен. — Мне в начале всегда до чёртиков больно, — добавляет он, и кровь у Рико на секунду стынет в жилах, но он лишь чуть сильнее двигается, заставляя Кевина зажмуриться и застонать.       — Просто талант, — отзывается Рико с каменным лицом, а потом усмехается.       (Он едва не срывается и не говорит, что Кевин гораздо нежнее Хозяина.)       — Научи меня так же, — шепчет Кевин стоящему перед ним на коленях Рико посреди кухни в ленивый выходной день. Попытка приготовить обед с треском провалилась, стоило Кевину отвлечься на Рико. — Или это очередной твой талант?       Рико отрывается с влажным звуком, задумчиво глядя на него.       — Я много практиковался на овощах, которые не хотел есть, — бросает Рико и тут же жалеет об этом. Его голос хрипит, будто кто-то провёл наждаком по горлу, и Рико морщится, молясь, чтобы Кевин не сопоставил всё сам — нечастые исчезновения его голоса, после того как Хозяин выпускал его из раздевалки, синяки на коленях и шее.       Рико не ждёт ответа — просто полностью заглатывает Кевина, вслушиваясь в сдавленный, протяжный стон.       Кевин спрашивает снова ленивым субботним утром, когда в груди перехватывает дыхание, пока Рико прокладывает цепочку поцелуев вдоль челюсти, по шее, задерживается на ключице.       — Это и есть жизнь?       Рико глухо мычит в ответ прямо у его горла, словно обдумывает.       — Щекотно, — возмущается Кевин. Рико пользуется моментом, хватается за ворот и сдёргивает с него худи, тут же натягивая на себя. — Эй! — вскрикивает Кевин, пытаясь вернуть вещь, но получается только притянуть Рико обратно к себе на колени. Тот хихикает и падает вперёд, останавливаясь прямо у чужого лица.       Кевин спрашивает снова в автобусе Эдгара Аллана после первого матча сезона — вопрос звучит шёпотом у самого уха. Рико почти засыпает у него на плече. Рука Кевина лежит поверх его ладони, вычерчивает незамысловатые узоры на коже.       — Ты мне всё плечо отдавил, — кряхтит Кевин. Рико вместо ответа утыкается лицом ему в шею.       — Мне нравится, как ты пахнешь, — бормочет он, не до конца проснувшись.       — Это и есть жизнь? — спрашивает Кевин с тихим смешком.       — Да, — наконец шепчет Рико в ответ.       (На этот раз он уверен в этом на все сто.)