В объятиях тишины

После падения прежнего Владыки всё начало меняться. Не столь быстро, как могло бы, но время для небожителей никогда не было проблемой. По крупицам восстанавливалась Небесная столица, и вскоре каждый смог вернуться в свой дворец. Жизнь продолжала течь своим чередом. Каждый небожитель вкладывал силы в поддержку верующих и восстановление собственной духовной энергии. Потихоньку во всех трёх мирах воцарялись покой и мир, которых так не хватало последние сотни лет. Мир постепенно проникал и в души. Му Цин чувствовал невиданную прежде свободу после всего, что произошло на горе. Он столько лет закапывал себя в самокопаниях, но теперь внутренний голос больше не тянул его в темные глубины. Всё вокруг воспринималось чуточку светлее. И даже Фэн Синь. Вернее — особенно Фэн Синь. Му Цин и раньше частенько задерживал на нём взгляд, просто не пытался понять, зачем. Не хотел разбираться. Не решался. Теперь же в этих взглядах читалось явное желание: подойти, начать разговор, перехватить такой же изучающий взгляд, случайно задеть плечом — просто коснуться. Прежние перепалки остались в прошлом. Сначала Му Цин, всё ещё не до конца принявший перемены, пытался вызвать у Фэн Синя привычные вспышки. Но тот, погружённый в мысли о несостоявшейся семье, не реагировал. Му Цин хмурился, шипел, закатывал глаза, даже обращался за советом к Се Ляню. — Оставь его. Ему нужно переосознать нечто тяжёлое. Здесь твоя помощь не поможет, — сказал Се Лянь спокойно. Му Цину это показалось плохим советом, но он всё же последовал ему. Перестал трогать и намеренно выводить Фэн Синя. Только становилось от этого хуже. С каждым днём он наблюдал, как спина, которая когда-то стала опорой в самый страшный момент его жизни, всё больше сгорбливалась. Смотреть на это было невыносимо. Му Цин не задумывался о своих чувствах, не придавал значения поступкам. Просто каждый день приходил к нему с дерзким «Хоть чаем угости». Старался разговорить, отвлечь. Насмехался над мелкими оплошностями, надеясь увидеть проблеск той самой искры на суровом лице. Без толку. Он знал о попытках Фэн Синя найти демоницу Цзян Лань и её сына — их сына. Хуа Чэн, как оказалось, не видел смысла в секретах. Тогда Му Цин ещё не понимал, что это за тянущее чувство в груди — ревность. Но даже несмотря на это, он решил помочь. Сам искал демоницу, но тоже безрезультатно. Та словно исчезла из всех трёх миров. А свои визиты во дворец Наньяна он не прекращал. Всё чаще оставался там дольше, чем собирался. И своими глазами видел, как Фэн Синь с каждым днём становился всё тише, всё дальше. Игнорировать собственные чувства становилось всё труднее. Ему невыносимо хотелось встряхнуть Фэн Синя, вернуть того, с кем он разделил и самые лучшие, и самые худшие времена. Он не до конца понимал себя, но чувствовал: он готов отдать всё, лишь бы не видеть, как тот сгорает изнутри. Признаться себе, что это за чувство, он всё ещё не решался. Пока однажды у входа в дворец его не остановили младшие служащие. — Генерал Наньян просил не пускать вас, — отчеканил один с твёрдым взглядом. Бровь Му Цина непроизвольно взлетела вверх. — Сегодня? — Всегда, — сжал губы слуга. Му Цин почувствовал, как сердце уходит вниз, словно проваливаясь сквозь грудь. В горле застрял ком. Он не мог вымолвить ни слова. Под ногами больше не было опоры. Всё стало вязким, чужим. Сдаваться он, конечно, не собирался. Почти не контролируя себя, он оттолкнул младших чиновников, выломал двери и вбежал внутрь. Слышал только бешеный стук сердца и ледяной холод в пальцах. Забыв о дыхании, он взлетел по лестнице — и застыл, встретив взгляд того, кого искал. — Му Цин, что ты… — Что это значит?! — перебил он, едва отдышавшись. Служащие столпились вокруг, но Му Цину было впервые плевать. Он смотрел только на него. Фэн Синь тяжело вздохнул и разогнал всех жестом. — Тебе не стоит тратить время на меня, — произнёс он отстранённо, с той самой болью, которая ощущалась почти физически. — Но я хочу! Мы же… друзья! Му Цин не помнил, чтобы хоть раз в жизни его голос звучал так отчаянно. Даже когда признавался Се Ляню. — Фэн Синь, что с тобой? Я ведь… я хочу помочь! — А я не хочу, чтобы ты помогал, — тот тихо и устало произнёс. — Возвращайся к себе и живи дальше. — Но… Сердце Му Цина сжималось от боли. Каждое слово казалось тяжёлым грузом, который он не мог вынести. — Му Цин, пожалуйста, — голос стал хриплым, как будто каждое слово вырывалось из глубины души, пропитанной болью и отчаянием — Уйди. Фэн Синь развернулся к своему кабинету. И что-то внутри Му Цина… надломилось. Всё исчезло. Осталась только уходящая спина — и разрывающее чувство нужды. Он чувствовал, как в груди застревает ком, а сердце будто вот-вот разорвётся на куски. — Я люблю тебя, —  выдохнул Му Цин, порывисто вытягивая руку вперёд, словно пытаясь ухватиться за последнюю надежду. За ту каплю света, которая ещё оставалась в этом мраке. Наконец-то. Он смог признать это себе. И произнести вслух. Хоть и с треском, с болью, которая разрывала его изнутри. Фэн Синь замер. Медленно обернулся. Их взгляды пересеклись, и Му Цин вдруг заметил, что чужие уголки губ поднялись в еле заметной, печальной улыбке. В этом взгляде было столько боли и казалось - понимания, что сердце Му Цина сжалось ещё сильнее. Фэн Синь подошёл ближе, взял его за руку, крепко сжал пальцы — и почти сразу отпустил. Ладонь Му Цина повисла в воздухе. — Это пройдёт, — тихо сказал Фэн Синь. Но для Му Цина эти слова прозвучали громче раскатов грома, разрывая его душу на части. Он чувствовал, как внутри всё сжимается, как будто его сердце сжали в тиски, и он не мог сделать ни одного движения, чтобы остановить этот разрыв. Он смиренно смотрел, как всё уходит. Как отдаляется от него единственное, во что он верил. С каждым шагом становилось всё труднее дышать, словно внутри открылась бездонная дыра, из которой медленно вытекало всё живое. Всё, чего он так хотел. Всё, в чём с трудом признался себе. Всё, о чём смел мечтать только в ночи, в тишине и одиночестве… оказалось лишь иллюзией. Этого никогда не могло произойти. И он знал это нутром, чувствовал. Му Цин утонул в чувствах. И пришёл к краху. Теперь он снова один.