Диалог молчания.

Жарко. Это то, от чего Эндо просыпается – невыносимый жар, плавящий кости. Возбуждение скручивает тягучий узел внизу живота – Эндо стонет хрипло, толкается бедрами вверх на сплошных рефлексах и открывает полные томного сна глаза, чтобы увидеть прямо над собой Такииши. Чика – живое пламя, огненное инферно. Он выгибается красиво, вытягивается во весь рост, насаживаясь на член Эндо – так идеально, что картинка дрожит нереальностью перед глазами, осыпается мозаикой желания. Руки Эндо, неповоротливые, тяжелые со сна, тянутся вперёд сами по себе – уложить на светлые бедра, сжать их, вплавляя в себя, но Такииши с силой бьёт его по запястьям, обжигая недовольным взглядом, и Эндо принимает правила игры. Смотреть можно. Трогать нельзя. Всё, как в музее, как в галерее искусств, вот только древнегреческая статуя не будет так правильно и хорошо сжиматься на его члене, так поводить бёдрами, так выдыхать хрипло сквозь искусанные губы. Искусство не годится и в подметки Чике Такииши. Он – больше, чем воплощение этого слова, он сжёг саму его суть и построил на пепле красоты всего себя. Алые пряди волос липнут к взмокшей груди, язычками пламени пляшут по плечам, и Эндо жарко даже смотреть на него. Но он смотрит. Трогает взглядом, раз уж руками нельзя. Вылизывает глазами крупные соски – если сжать их зубами, Чика всхлипнет коротко, зажмурив свои невозможные глаза. А если втянуть в рот, скользнув широко языком по ареолам, стиснет пальцы в волосах, вжимая в себя ближе. Скользит по выступающим ребрам, пересчитывая их взглядом, касается каждой родинки, каждого изгиба идеального тела. Ласкает выступающие косточки таза, красивые бедра, дрожащие от резких движений, острые колени, крепко прибившие Эндо к кровати. И только стискивает ладони в кулаки, чтобы не потянуться снова, чтобы не дотронуться – потому что Чика запретил без слов. А его воля – закон. Внутри Такииши полыхает огонь. Он питает его, подталкивает то вверх, то вниз, раскачивает на члене. Двигаться вот так, на Эндо, правильно и хорошо – он заполняет изнутри, наполняя стылую пустоту своим теплом. И Такииши двигается – закатывает глаза, цепляет короткими черными ногтями поджарый живот, сжимает Эндо внутри – невозможно узкий, фантастически горячий. Это так странно – не ощущать себя хозяином собственного тела. Чика движется на нём плавно и голодно, забирает его всего себе целиком. Это странно, но правильно – принадлежать Такииши до последней клеточки тела. И Эндо не нужно ничего из того, что он имеет – всего себя он готов отдать, швырнуть Чике под ноги, чтобы смотреть раболепно и восхищенно, как он им владеет. Как красиво и правильно покачивается на его бедрах в погоне за собственным наслаждением. Как трахает его всем собой, как сжимается на его члене. Такииши захотел его – и он взял. И обоих это устраивает. Потому что Эндо никогда ещё не встречал никого, похожего на Чику. Его огненное божество. Сердце с грохотом колотится о легкие, выбивая из них последние остатки раскалённого воздуха. Эндо задыхается, голова идёт кругом – ведь пламя выжигает кислород, сжирает его целиком. И Эндо не против – пусть Такииши поглотит его целиком, пусть выпьет до дна, только, блять, пусть он продолжит вот так двигаться и так красиво гореть… Движения становятся всё более рваными, толчки – короткими. Чика почти не слезает с члена, трахает себя коротко и быстро, заставляя Эндо впиваться ногтями в ладони от дрожащего на кончиках пальцев желания прикоснуться. Картинка смазывается до разводов на сетчатке – алых, как кровь, бурлящая в венах, как волосы Такииши, рваными всполохами танцующие в воздухе при резких, рваных толчках. Вверх – и снова вниз. Извечные, древние как сам этот мир движения. Правильные, как дыхание, как взгляд глаза в глаза, как стон сквозь сжатые зубы – один на двоих. Перед взглядом бирюзовых глаз, почерневших от желания, только Такииши – и больше ничего не нужно. Такииши, чей пламенный образ – это всё, что требуется Эндо. Чтобы жить, чтобы дышать. Чтобы, блять, любить. Такииши вдруг вздрагивает, запрокидывает голову – кадык под тонкой кожей дрожит, опускается – и стонет негромко, сжимая Эндо внутри. И это – пиздец. Это похлеще термоядерного взрыва, это гребаная катастрофа. Эндо вскидывает рвано бёдра, вбиваясь в Такииши до мокрого шлепка яиц о промежность, и кончает, сплетая его стон со своим. Он чувствует, как Такииши дрожит, стонет хрипло – и, наплевав на приказ, тянется ладонью к его члену, чтобы помочь. В ладони сразу становится мокро – член течет предсеменем – и Такииши кончает спустя пару резких движений кулаком, почти рухнув на постель рядом. Такие моменты особенно ценные – когда Чика лежит рядом, дышит тяжело, прикрыв глаза. Длинные ресницы дрожат, бросая тени на красивое лицо, мокрые прядки липнут к вискам. Сейчас он вряд ли ударит – слишком разнежен недавним оргазмом – и Эндо тянется вперед, мягко касаясь губами капризных губ. А потом ещё раз, и снова – проводит мягко языком по солёной от пота коже, пока Такииши не отпихивает его от себя с раздраженным вздохом, тут же поднимаясь на ноги. Потягивается, морщится, оглядываясь за спину – по бедрам течет белесая струйка. — Сделай завтрак, — только и бросает он коротко, выходя за дверь. Эндо провожает взглядом покачивающиеся узкие бедра и прикрывает мутные глаза. Сердце выскочило из груди и бьётся на языке, какофоническими звуками наполняя пересохший рот. — Сделаю! — кричит он запоздало, но Такииши уже не слушает – хлопает дверь в комнату, потом щелкает свет в ванной. Эндо позволяет себе поваляться ровно минуту – потом всё же поднимается, натягивая на себя первое, что попалось под руку, и идёт на кухню. Сделать чёрный кофе себе и жасмин с сахаром Такииши. Омлет с рисом пойдет на завтрак. Эндо бездумно закидывает в пароварку рис, взбивает яйца с молоком, пока в ванной все шумит вода. Выкладывает рис на тарелки, шлепает сверху омлет красивой горкой, рисует Такииши кисло-сладким соусом милого котика на желтой поверхности омлета. Тот всё ещё не выходит. И… ну, стоит его поторопить, верно? Пока не остыло. Дверь в ванную приоткрыта – шум воды становится все громче с каждым шагом. Толкая её и заходя внутрь, Эндо ловит только равнодушный огненный взгляд Такииши, стоящего под струями воды. Длинные волосы текут по плечам алой краской, которая стекает в слив потеками крови. Такииши красивый до дрожи, до подкашивающихся колен. Ровная узкая спина, бесконечно длинные ноги, ямочки на пояснице, из которых Эндо готов вылизать всю скопившуюся влагу. Сильные руки, упершиеся в стену. Картинки вспыхивают перед глазами сами собой – Чика, цепляющийся мокрыми пальцами за кафель, прижимающийся грудью к стене. Изгибающийся в спине, пока Эндо наполняет его всем собой, толкаясь внутрь снова, снова, и снова, как одержимый, поклоняясь ему каждым движением, шлепком, стоном. Изогнутый в немом стоне рот, вскинутые брови, требовательное “Ещё!”. С легкой ухмылкой шагая в ванную, Эндо с щелчком закрывает за собой дверь. Тянет футболку через голову, швыряя её на бачок унитаза, небрежно переступает через скинутые штаны. Такииши всё смотрит – темно, пристально, голодно. Хищник внутри него подбирается, рычит, готовый наброситься и растерзать. Чувствует, что ему добровольно подставит горло другой, такой же опасный хищник. Но он молчит – и Эндо шагает в тесную кабинку под струи кипятка, ловя красные губы Такииши своими. Ведь он как никто другой знает: молчание – это тоже приглашение.