когда ты рядом

      Свет был ярким. Слишком ярким.       Ослепительный прожектор бил прямо в глаза, выжигая очертания зала, превращая всё перед ним в белое, бесформенное марево. Музыка, когда-то знакомая, любимая, теперь звучала глухо, искажённо — как будто кто-то пустил плёнку в обратную сторону, а звук застрял между нотами. Он стоял на сцене. Один.       Микрофон холоден в руке. Он смотрит в толпу — она бесконечна. Лица размыты, губы двигаются, но нет ни одного звука. Только ритмичный стук сердца в ушах.Где-то там, у края сцены, должно быть плечо Санты. Оно всегда было рядом. Даже если не касалось — оно было. Его взгляд, его улыбка, его лёгкое «Мы справимся». Но сейчас — только пустота.       Перт моргает. Глубоко вдыхает. Он должен петь.       Он делает шаг вперёд. Ноты застревают. Слова теряются. Всё, чему он учился, исчезает. Голос ломается.       Он слышит смех. Глухой, приглушённый, как из-под воды. Не в толпе — в голове. Это смех одиночества. Смех страха.       — Санта? — голос звучит тихо, срывается на шёпот.       Он оглядывается. Там, где должен быть он — никого. Ни за кулисами, ни сбоку сцены. Только густой, плотный мрак, из которого невозможно вырваться. Перт делает шаг туда, в темноту — как будто может найти его там. Но чем дальше он идёт, тем холоднее. Сцена исчезает. Свет гаснет. Остаётся только он и страх.       — Тата, — зовёт он снова, громче. — Где ты?..       Ответа нет.       Внезапно сцена начинает рушиться под ногами. Доски ломаются, как лёд под тяжестью, и он падает. Прямо в пустоту. В бездну. В одиночество, знакомое до дрожи. Как в тот день, когда он пел в одиночку.       Он тянет руку вверх — как будто кто-то всё ещё может её схватить. Как будто…       — Перт! — голос, настоящий, тёплый, знакомый, — рвёт пространство.       На миг он видит глаза. Те самые. Карие. Глубокие.       Но слишком поздно.       Он летит вниз. И кричит.              Он вскрикивает. Резко, надрывно — будто воздух в лёгких внезапно стал ядом. Перт дёргается, распахивает глаза, вскакивает на постели. Темнота комнаты кажется слишком густой. Стены давят, потолок — ниже, чем был. Сердце грохочет в груди, будто в ней поселился барабан.       — Дыши… Дыши… — он шепчет сам себе, пытаясь нащупать воздух.       Всё внутри сжато. Горло стянуто, как будто петля. Грудь горит. Руки дрожат. Пот скользит по позвоночнику, холодный и липкий, как страх, который прилип к коже и не хочет отпускать. Пальцы вцепились в простыню, будто она единственное, что ещё соединяет его с реальностью.       Он один. Он…       Нет.       — Перт?.. — голос.       Тёплый. Приглушённый, с сонной хрипотцой. Реальный.       Он оборачивается — медленно, будто боится снова не увидеть никого. Но Санта здесь. Его волосы растрепаны, глаза прищурены, лицо в полумраке кажется мягким и тревожным. Он приподнимается, подставляя плечо, подбираясь ближе. Он не спрашивает ничего, просто касается руки Перта.       — Это я, — шепчет он. — Я здесь. Всё хорошо.       И это «я здесь» звучит, как заклинание. Как спасение. Как якорь в шторм.       Но Перт не может сразу поверить. Он всё ещё внутри сна. Внутри той пустоты. Внутри одиночества.       — Мне… Мне снилось, — он глотает воздух, запинается. — Концерт. Я был там... Один. Сцена пустая. Я звал тебя, но… ты не пришёл.       Слова давятся в горле. Он прижимает кулак к губам, чтобы сдержать рыдание.       Санта уже рядом. Пододвигается вплотную, берёт его лицо в ладони. Его пальцы тёплые, крепкие, настоящие. Он смотрит прямо в глаза — в самую глубину, туда, где всё ещё живёт ужас.       — Это был сон, Пи. Просто сон, — говорит он мягко, не отпуская. — Я здесь. И я никуда не ушёл.       Но страх в теле не исчезает сразу. Он ещё дрожит — не пальцами, не руками, а всем существом. Как будто каждая клетка помнит, каково это — быть одному.       — Это не просто сон… — Перт качает головой. — Я снова чувствовал себя брошенным.       Санта замирает. На долю секунды — и только затем медленно, бережно притягивает Перта к себе. Обнимает крепко, всей грудью, всей душой. Его руки ложатся на спину, будто защищая от всего мира. Его подбородок опускается на макушку Перта, дыхание ровное, убаюкивающее.       — Эй, малыш… Слушай меня, — его голос звучит прямо у уха. — Я здесь. Я не ушёл. И не уйду. Даже если будет сложно, даже если будет больно — я буду рядом.       Перт всхлипывает. Его руки обвивают талию Санты, прижимаются крепче, будто он боится снова его потерять. Он прячет лицо в его шее, вдыхает запах кожи, знакомый до боли — что-то между мятой, тёплым воздухом и его любимым шампунем.       — Мне страшно… — признаётся он тихо, почти неслышно. — Быть одному. Страшно, что ты когда-нибудь уйдёшь. Я не… я не выдержу этого.       Санта отстраняется ровно настолько, чтобы снова заглянуть ему в глаза. И в этом взгляде — столько нежности, что Перт замирает.       — Ты не один. Никогда больше, слышишь? — Санта касается его щёки, убирает прядь со лба. — Даже если весь мир от тебя отвернётся, я останусь.       И с этими словами он целует его лоб. Легко. Трепетно. Как будто запечатывает там обещание.       Они остаются так — обнявшись в полумраке, медленно утихая. Дыхание Перта выравнивается. Его пальцы уже не сжаты в судорогах. Сердце бьётся не так яростно. Только лёгкая дрожь ещё держится в плечах, но Санта всё ещё гладит его, шепчет что-то на ухо — то бессмысленное, то важное, всё — тёплое, живое.       — Ты не обязан быть сильным со мной, Перт, — говорит он спустя какое-то время. — Ты можешь быть ранимым. Можешь бояться. Можешь плакать. Я приму всё. Потому что я здесь не ради идеальной версии тебя. Я здесь ради настоящего тебя.       И тогда Перт впервые за ночь позволяет себе выдохнуть. По-настоящему.       

***

      Утро пришло не сразу. Сначала был лёгкий полумрак, сквозь который Санта осторожно приоткрыл окно, впуская мягкий свет. Он лежал, гладя Перта по волосам, пока тот медленно засыпал у него на груди — выдохнув, словно впервые за долгое время. Его ладонь всё ещё лежала на его ребре, как якорь. Их ноги были переплетены, как лозы в старом саду. Тела тянулись друг к другу, ради того, чтобы убедиться: ты здесь. ты не исчез.       Санта не спал. Он просто смотрел. Дышал с ним в унисон. Слушал, как выравнивается ритм сердца под его ладонью.              Перт проснулся под мягкий шелест. Сначала он подумал, что всё ещё спит — настолько нежно и уютно было внутри этого момента. Тепло под одеялом, запах кофе и чего-то сладкого, ленивый свет, пробивающийся сквозь занавески. Он протянул руку к пустому месту рядом, но нащупал лишь немного мятую простыню и тепло, которое ещё не успело исчезнуть.       Он сел, потянулся — медленно, с тихим стоном. Внутри ещё эхом отдавался вчерашний страх, но он уже не был цепким. Остался лишь в виде привкуса во рту, как тень — но она отступала под утренним светом.       И в этой тишине — звук. Лёгкий гул кофеварки. Мягкий стук ножа о разделочную доску. И чьё-то негромкое мурлыканье.       Перт спустил ноги на пол и встал. Подошёл к двери, заглянув на кухню — и замер.       Санта стоял у плиты в одной из старых рубашек Перта, та едва касалась середины бедра. Рукава были закатаны, волосы спутаны. Взгляд был сосредоточенным, но губы всё равно кривились в мягкую улыбку. А в углу кухни играло что-то совсем ненавязчивое, как будто этот мир существовал где-то вне времени.       Перт стоял и смотрел, будто в первый раз.       Это был он. Его человек. Тот, кто готовил ему завтрак в семь утра после бессонной ночи, просто чтобы он проснулся в тёплой реальности. Тот, кто пел на кухне под нос.       — Ты выглядишь так уютно, — произнёс Перт, и голос его прозвучал чуть сипло.       Санта обернулся и сразу улыбнулся. Широко, светло, как будто весь этот дом в тот миг стал ярче.       — Ты проснулся, малыш, — он подошёл, не вытирая рук, и притянул его к себе, крепко обнял за талию и оставил поцелуй на кончике носа. — Прости, не хотел будить.       Перт уткнулся лбом в его плечо, вдохнул. Всё тело Санты пахло теплом, травами, молоком. Он был целиком соткан из «дома».       — Мне нужно было только одно. Ты.       Санта вздохнул, прижимаясь сильнее.       — Тогда ты получаешь и меня, и завтрак, и кофе. Всё в комплекте. Потому что я хочу заботиться о тебе. Всегда.       Перт не ответил. Просто закрыл глаза, давая себе это мгновение. Позволяя ему быть настоящим. Потому что именно в этом и был смысл — не в громких обещаниях, а в утреннем молчании на кухне. В тишине, в которой бьются два сердца рядом.       Через пару минут они уже сидели за столом. Санта подавал омлет с помидорами, нарезал фрукты, будто это был ритуал. Перт смотрел, как он сосредоточенно обрезает кожуру с яблока, и ловил себя на мысли, что любит каждую эту черту: морщинку между бровей, когда он сосредоточен, привычку поджимать губу, когда режет, мягкость его плеч, когда он склоняется вперёд.       — Мне страшно, когда я думаю, что могу тебя потерять, — сказал Перт. — Страшно до боли. До дрожи. Этот сон… это ведь не про сцену. Это про то, как ты мог уйти. Как я мог снова остаться один.       Санта прижался ближе, обнял, уткнулся в его висок.       — Я никуда не уйду, малыш. Даже если станет трудно.       — Пообещай, — прошептал Перт. — Пообещай, что если я снова потеряюсь — ты найдёшь меня.       — Я не дам тебе потеряться, — твёрдо сказал Санта. — А если ты исчезнешь, я буду искать. День, неделю, год — пока не найду. Потому что ты стоишь того.       Перт закрыл глаза, позволив себе быть слабым. Здесь. В этих руках. В этой любви.       — Я так сильно тебя люблю, — сказал он почти на выдохе. — Это пугает.       Санта улыбнулся сквозь легкую дрожь в голосе:       — А меня — успокаивает. Потому что я чувствую то же.       И в этом признании не было пафоса. Не было театра. Только правда. Открытая, хрупкая, как стекло. Но в этой хрупкости — сила.       — Давай поедем куда-нибудь. Просто вдвоём. Без камер. Без расписаний. Хочу быть с тобой, не как актёр. А просто как человек, который тебя любит.       — К морю? — Перт улыбнулся, глаза вспыхнули. — Или в горы?       — Главное — неважно где. Главное — с тобой.       Они засмеялись — тихо, вместе. Смех был как чай — успокаивающий, согревающий.       Потом они пошли в душ — не ради страсти, а чтобы смыть остатки тревоги. Санта мыл волосы Перту, Перт в ответ выжимал пену с его спины, и всё это было как обряд. Мы здесь. Мы живы. Мы чисты от прошлого.       Вот оно. Настоящее. Вот он — человек, за которого можно бороться, молчать, кричать, прощать и ждать. Человек, которого ты не просто любишь — а в котором ты живёшь.