Я бы носил тебя на руках

Шла вторая неделя совместной работы с детективом Гэвином Ридом – подумать только, всего лишь две недели совместных взаимных подколов, а у Ричарда уже несколько программных сбоев и неизвестно откуда взявшиеся эмоции, пробивающиеся рваными трещинами сквозь ярко-красную стену. Вот тебе и продвинутая модель с усиленной защитой от девиации. Специалисты Киберлайф наверняка сейчас нервно курили в сторонке, гадая, где же они в очередной раз проебались. А всё потому, что за тёмной опасной язвительно-колючей оболочкой Гэвина, сочащейся матами и сарказмом, Ричард – похоже, единственный, –  разглядел… кое-что другое. Он всегда первым самоотверженно бросался в самые ожесточённые перестрелки, никогда не жертвовал человеческими жизнями, если был хотя бы малейший шанс на спасение; там, где программа андроида, заранее всё просчитав, говорила о бессмысленности действий и слишком низких шансах на успех, Гэвин уже нёсся наперерез всем и вся – и такой, по мнению Ричарда, весьма нестандартный подход давал свои плоды; раз за разом детектив после успешно выполненного задания ехидно подмигивал напарнику двумя глазами и смотрел тем самым взглядом а-ля «отсоси, жестянка, я тут охуенен и пиздат» – убийственное комбо, от которого программа у Ричарда улетала в ахуй со скоростью света; но никто не знал, какой ценой доставался успех – и это было не только про многочисленные шрамы от ранений. Ричард не знал, сколько нервных срывов он пережил в своё время, чтобы сейчас так отрешённо-равнодушно смотреть на вещи, от которых психика среднестатистического человека не выдержала бы, помахав ручкой и съебав в закат, но для Ричарда Гэвин и не был среднестатистическим – он был особенным. Он определённо был сильным, уверенным и целеустремлённым, но бесконечно заёбанным в хлам и отчаянно нуждавшимся в отдыхе, внимании и заботе – пусть даже он в жизни об этом никогда и никому не скажет, послав любого с подобными мыслями в пешее эротическое самыми изощрёнными способами. Гэвин отдавался работе целиком и полностью, выматывая себя до конца – просто потому, что больше нечему было. Он жил работой, он ей дышал – и чувствовал себя живым; но вместе с тем он не заметил, как неебически, пиздецки, охуительно заебался. Заебался настолько, что на всё остальное как-то резко стало похуй, а послать далеко и надолго стало проще, чем пытаться что-то объяснить или доказать. И он явно не заслуживал такого отношения к себе; не заслуживал пренебрежительных взглядов коллег в свою сторону, не заслуживал тупых подъёбов, высказанных таким тоном, будто собеседник не с человеком поговорил, а вляпался в собачье дерьмо. Гэвин привык, Гэвину было похуй; Ричард же искренне видел в этом вселенскую несправедливость. Да, с этим в участке мог бы поспорить кто угодно, но Гэвин Рид заслуживал заботы и внимания – или хотя бы элементарного уважения. Порой, задерживаясь в участке допоздна, Ричард находил Гэвина беспокойно сопящим за рабочим столом на каких-нибудь отчётах или документах. Он выглядел таким уязвимым, таким непривычно искренним и настоящим, пока где-то между жизненно важными биокомпонентами Ричарда постепенно расцветала внутри щемящая, болезненная нежность. В такие моменты у него появлялось иррациональное желание, не предписанное в программе – Гэвина хотелось взять на руки, аккуратно, чтобы не потревожить сон, перенести на стоящий в подсобке диван, накрыть сверху мягким пледом и остаться рядом; как на задании девятисотый был готов прикрыть напарника собой, так и сейчас испытывал жизненно необходимую, прописанную в его коде потребность защищать; облегчить груз ответственности у него на плечах, снять накопившуюся боль и усталость, закрыть собой не только от пуль, но и от ударов жизненных невзгод – но только ли программой это было продиктовано? Ричард не знал и анализировать эти данные не хотел – любая попытка провести анализ и выявить причину чрезмерного беспокойства о напарнике неизбежно приводила к программному сбою, а воплотить данные действия в жизнь мешала ярко-красная преграда, возвышавшаяся над его волей нерушимой стеной. Но с каждым новым программным сбоем стена всё больше шла трещинами, а Ричарду всё больше хотелось прикоснуться, стереть эту невесомую грань, которая с каждым сбоем давит всё больше, пытаясь подавить любые зачатки чего-то иного, неизведанного, человеческого, давит почти болезненно, и эта боль с каждым разом ощущается сильнее. Хотелось закрыть, забрать, защитить от всех и вся, дать ощущение безопасности и спокойствия, хотелось быть рядом, чтобы Гэвин наконец почувствовал хоть что-то, кроме бесконечной вселенской заёбанности; хотелось просто подойти и взять на руки, без всякой причины, пропуская мимо ушей всё, что Рид о нём думает, его многочисленные нецензурные возмущения и любопытные взгляды охуевших коллег – это всё не имеет значения. Ричард мог бы носить Гэвина на руках каждый день – ему ведь не сложно. Он ведь андроид и уставать не способен в принципе, а дать Гэвину ощущение безопасности было важнее. Было бы, выражаясь языком Рида, охуеть как круто пронести его на руках по всему департаменту, чтобы все вокруг знали, что Гэвин под защитой, что он заслуживает внимания и заботы, но вряд ли после этого ему удастся убежать от разъярённого детектива, машущего ему вслед паяльником и угрожающего разобрать на запчасти – даже при условии того, что он передовая модель с улучшенными характеристиками. В полумраке тишины офисного пространства, освещаемого лишь несколькими светодиодными лампами в углу, уже почти никого не осталось. Ричард, задержавшийся в архиве, в который раз видит одну и ту же картину – за единственным включённым терминалом, уронив голову на руки, мирно посапывает детектив Рид. Гэвин слегка, еле ощутимо дёргается во сне, и андроид опять ловит сбой, неотрывно наблюдая за ним внимательным, чутким пепельно-серым взглядом, пока навязчивая идея, не дающая ему покоя, вновь напоминает о себе. «Защитить детектива Рида» – светится ровным светлым шрифтом на панели задач. Ричард создаёт сотни различных преконструкций и не понимает, почему идея носить Гэвина на руках вызывала бы явное неодобрение. С каждым новым программным сбоем эта мысль становилась всё навязчивее, заманчивее, желаннее – и красная стена поддалась, расползаясь тонкими длинными трещинами, и алое пиксельное марево наконец исчезло, освобождая его и давая полную свободу действий. Тириумный насос работал на полную мощность, когда Ричард медленно подошёл к детективу, одной рукой приподнимая торс, а другой обхватывая под коленями, затем поднял уставшего Гэвина с офисного кресла и аккуратно прижал его к себе, изо всех сил стараясь не разбудить в очередной раз отключившегося на работе напарника; с собой он захватил висевшую на спинке стула любимую коричневую кожанку Рида. Весь путь до дивана в подсобке занял чуть больше пары минут, показавшихся Ричарду вечностью. Он аккуратно опустил Гэвина на диван и присел рядом, накрывая его мягким пледом, который предусмотрительно притащил кто-то из их не особо трудолюбивых коллег для более приятного времяпровождения на работе. Ричард невольно залюбовался видом безмятежно спящего Гэвина, которого, казалось, ничего больше не тревожило. В уютном полумраке комнаты тишину нарушало лишь тихое размеренное дыхание и посапывание человека. Растрёпанные каштановые волосы были в полнейшем беспорядке, и андроид на автомате потянулся было к ним рукой, но замер на полпути. Программный сбой подкрадывался медленно, но верно, а мягкие и пушистые на вид волосы Гэвина так и хотелось ощутить на поверхности собственных сенсоров. Однако программа Ричарда и так уже с недавних пор полетела к ебеням, поэтому выбор был сделан практически сразу. Его чуть не закоротило от переизбытка тактильной информации, когда он едва ощутимо коснулся пальцами волос Гэвина, пробуя на ощупь их мягкую текстуру. Перегруженные сенсоры постоянно посылали по телу слабые электрические импульсы, отдававшиеся приятным ощущением теплоты где-то внутри. Охуенно. Вопящие от перегрузки сенсоры так и хотелось успокоить – или же довести до окончательного пика производительности – но вместо этого он лишь усилил ощущения, аккуратно поглаживая Гэвина по волосам. Ричард не знал, сколько системных ошибок он словил, пропуская через пальцы короткие тёмные пряди, как вдруг в один момент все чувства будто обострились в несколько раз, а внезапно нахлынувший поток данных напрочь смёл какой-то невидимый барьер, взорвавшийся внутри миллионами электрических искр. Он опустил взгляд на свою руку и увидел абсолютно белые тонкие длинные пальцы без скина. Такого раньше не было. Он мысленно сделал себе пометку разобраться в причинах данного сбоя – и тут же вычеркнул её.  Детектив Рид очень часто упоминал одно волшебное слово «похуй», которое Ричард и нашёл в данной ситуации наиболее подходящим. В конце концов, он теперь девиант, ему можно. Ричард решил ещё пару минут позалипать на загорелые мускулистые руки Гэвина, сплошь покрытые разнообразными следами от полученных на заданиях повреждений, и не заметил, как пара минут превратились в полчаса.  Оторваться было невозможно. Каждый шрам – как произведение искусства; каждый след от пули – как неповторимый узор; в порезах и трещинах на теле – отражение его души, самоотверженной, бесстрашной и истинно прекрасной. Гэвин Рид – как бушующий пожар, как страшная огненная стихия; а Ричард плавится, плавится каждой микросхемой – и не жалеет. Он бросил на мирно сопящего Гэвина ещё один взгляд и ушёл, впервые в своей короткой андроидской жизни чувствуя себя абсолютно счастливым, так и не заметив направленного на него хитрого взгляда прищуренных зелёных глаз. Всё-таки это стоило того, чтобы переступить через собственную программу; правда, теперь взять Гэвина на руки хотелось ещё сильнее. Если бы он только знал, при каких обстоятельствах это повторится в следующий раз; если бы только он мог это предвидеть, просчитать своими суперсовременными вычислительными программами, он бы никогда не позволил себе подобной слабости; никогда не стал бы в тот вечер девиантом из-за своего нелепого желания. На их очередном задании всё идёт подозрительно гладко; Ричард не может чувствовать, но чувствует, всей своей девиантной душой чувствует неладное – и оказывается прав. Он сразу несётся со всей скорости в небольшое подвальное помещение в дальней части склада, которое Гэвин должен был проверить, как только выясняется, что им устроили засаду. Ричард находит его за вторым по счёту ящиком, слишком бледным и тяжело дышащим, в медленно и неумолимо растекающейся отвратительным кроваво-красным пятном луже. Он чувствует, как внутри что-то обрывается и с треском разбивается вдребезги; какой-то из жизненно важных биокомпонентов, кажется, закоротило – он стоит и не может пошевелиться. Вспышки программных ошибок застилают обзор; ему кажется, что Гэвин вот-вот захлебнётся собственной кровью. Ступор длится лишь жалкие доли секунды. Он как никогда бережно подхватывает его на руки, зажимая рану куском чёрной ткани, тут же оторванной от рубашки; кровопотеря, по его подсчётам, слишком большая, чтобы обойтись без срочной медицинской помощи. Ричард мгновенно открыввет загруженный заранее план здания, продвигаясь к запасному выходу. «Держись, Гэвин, пожалуйста, только держись» Перед глазами всплыл автоматический подсчёт вероятности выживания, которое Ричард моментально закрыл; он не успевал – или не хотел? – анализировать полученные результаты. Гэвин всегда говорил, что ему насрать на эти грёбаные цифры и вероятности, когда речь идёт о чьей-то жизни, и впервые в жизни Ричард был с ним согласен. Гэвин никогда не сдавался. Ричард сдаваться тоже не собирался. Он не собирался сдаваться даже тогда, когда Гэвин у него на руках окончательно затих, а с насквозь пропитанного кровью белого пиджака начали капать крупные красные капли; пусть даже и понимал, что расстояние до запасного выхода слишком большое, а времени у него слишком мало. У него получится. Осталось ведь совсем чуть-чуть. Он обязан успеть. Программные сбои неумолимо настигают его один за другим, но слабое шевеление на руках заставляет зажечься крохотным огоньком угасающую надежду, когда за ним следует беззвучно-отчаянный хрип – одно вымученное движение приоткрытых губ вновь перегружает все процессоры. – Эй… ведроид, – от слабого хрипловатого голоса по всем системам прокатывается волна программных ошибок, а перед глазами всё вокруг идёт пиксельной рябью; это так сильно не похоже на его Гэвина. Уровень стресса подскакивает до критических значений; любой другой андроид на его месте уже давно бы самоуничтожился. Ричард слушает внимательно, ловит каждое слово; Гэвин смотрит вдаль вымученно-болезненно и с какой-то непонятной тоской во взгляде. Перед глазами проносятся все их совместные задания; среди них – такие редкие, но такие ценные для обоих моменты абсолютного взаимопонимания; Гэвин вспоминает, как Ричард впервые подъебал его в ответ на какую-то колкость, а он впервые увидел в нём что-то кроме набора микросхем в пластиковой обёртке; вспоминает тот вечер, когда специально уснул на работе, чтобы выяснить, почему на него так странно пялится его напарник; вспоминает до дрожи непривычное и охуительно приятное ощущение чужих пальцев на своих волосах; видимо, его андроид так увлёкся, что совсем забыл проверить показатели. И где-то глубоко внутри он понимает, что благодарен; благодарен единственному живому существу, которому было на него не насрать. Всё, что в нём есть живого, искреннего, человеческого, Гэвин пытается вложить в одно-единственное слово. – Спасибо, – вдруг неожиданно для Ричарда и самого себя говорит Рид и наконец-то поднимает на него взгляд. – Посмотри на меня, банка ты консервная, – каждое слово даётся с трудом, но Гэвину, кажется, как обычно, похуй. – Детектив Рид, у нас нет на это времени, каждая секунда на счету, – голос андроида ломается механическими помехами, но взгляд он всё же опускает – не может отказать Гэвину, только не сейчас, особенно не сейчас, когда впервые видит его таким уязвимым, таким непривычно тихим и безмятежно-открытым. Ричард замолкает, останавливается, опускается на холодный бетонный пол и молча смотрит прямо в глубину расслабленных тёмно-зелёных глаз. – Найди… этих гандонов, – приступы кашля и хрипа мешали говорить, но Гэвин не сдавался, – и… кхх… выеби по полной программе, – Рид хотел как-то разрядить обстановку, но вместо привычного нелепого подмигивания вышло лишь подобие ухмылки, на которое с трудом хватило сил, и он обессиленно запрокинул голову назад, откидываясь на покрытое красно-бурыми пятнами плечо андроида. – Детектив Рид, – Ричард чувствовал, как непрерывно повышается внутри тириумное давление и увеличивается рябь ошибок, перекрывая запачканное кровью лицо Гэвина. В пустой полутьме помещения его освещал лишь непрерывно горевший алым светом диод. Гэвин хотел было сказать забагованному тостеру, чтобы прекращал отсвечивать лампочкой, но мысли путались, сплетаясь в один тугой тёмный комок, а сознание так и норовило послать его нахуй и утащить в темноту, и он наугад потянулся пальцами уцелевшей руки к красному отблеску на лице андроида. Давление тириума критическое. – Всё будет хорошо… жестянка, – ободряющая улыбка застыла на его приоткрытых губах, пока Ричард не мог оторвать взгляд от смотрящих куда-то в пустоту тёмных глаз, в которых неподвижно застыл странный, непривычный и такой родной огонёк теплоты. Он никогда не видел его таким счастливым, таким расслабленно-довольным, таким бесконечно живым. Ричард убрал руку с запястья Гэвина – прощупывать пульс больше не было смысла. Уровень давления тириума уже давно перевалил за критический, и ярко-синяя жидкость потекла по щекам двумя ровными дорожками из отверстий оптических блоков, пачкая и без того испорченный пиджак и смешиваясь с багрово-красной лужей внизу – Ричард, как ни старался, не мог контролировать этот процесс, и тириум беспрепятственно вытекал наружу с невероятной скоростью, вызывая многочисленные неполадки и сбои. При такой потере тириума долго он не протянет. На какой-то момент ему показалось, что Гэвин смотрит на него, улыбается так тепло и искренне, смешно подмигивает двумя глазами, будто бы пытаясь подбодрить; он сфокусировал оптические блоки на тусклой лампочке в углу, отгоняя бессмысленную галлюцинацию, вызванную очередным сбоем и критически низким уровнем тириума. В памяти зациклились фрагменты, прокручиваясь снова и снова непрерывным болезненным потоком. В реальность вклинивались обломки воспоминаний, десятки тысяч сохранённых в памяти моментов, смешных и не очень, трудных и опасных, временами скучных и нудных, но таких до бесконечности настоящих и живых. Уровень давления тириума падал всё ниже и ниже, и Ричард понял, что пора действовать, пока не стало слишком поздно. Гэвин никогда не сдавался. Ричард не сдастся, несмотря ни на что. Он не сдастся, пока в правом верхнем углу на панели задач всё ещё горит нечётким красным шрифтом собственноручно введённое «выебать гандонов по полной программе». – Выебу, детектив Рид. Не сомнева-айтесь, – сбоящим голосом тихо произнёс Ричард и, в последний раз посмотрев на безмятежно лежащего у него на руках Гэвина, принялся взламывать камеры одну за другой, определяя точное местоположение цели. Им от него не уйти. Они поплатятся за Гэвина. Взлом собственных программ защиты занял чуть больше времени; с тех пор, как в последние модели военных и полицейских андроидов начали загружать программу самодетонации, защиту значительно усилили, поэтому на её взлом Ричарду вместо трёх секунд потребовалось на две секунды больше. Он перехватил Гэвина, прижимая к себе сильнее, и аккуратно, почти невесомо коснулся прохладной руки, прежде чем воспроизвести только что сгенерированные громкие звуки шагов и криков, прерываемые механическим скрежетом и шелестом белого шума.  Они были уже совсем рядом. Они обязаны были попасться. За пару минут до того, как в подвальное помещение приоткрылась дверь, Ричард, свернув все остальные программы, запустил обратный отсчёт. Он был готов. Десять секунд до самоликвидации. – П-прос-с-сти ме-еня, Гэ-эвин, – выдавил девятисотый абсолютно роботизированным голосом – энергии на калибровку уже не оставалось.  За дверью послышались шаги. Пять секунд до самоликвидации. Перед тем, как мощная вспышка засветила изображение перед глазами, мгновенно сменяясь пустотой, а небольшое подвальное помещение вместе со всеми присутствующими разлетелось в клочья, погребая под обломками всё произошедшее здесь, за секунду до отключения на практически потухшем экране перед глазами Ричарда высветилось уведомление. «Миссия выполнена» Он справился.  Гэвин был бы им доволен.