Знаешь...

На фронт отправляешь не плача,

Стараясь в глаза не смотреть

И слушая только ритм вальса

Перрона, вагонов, людей.

Но голос предательски дрогнет,

Когда загудит проводник,

Что поезд – минута — отходит,

Что я — минута – погиб.

      Прощались кротко, по-дружески, с постоянными "обязательно пиши письма" и недолгими крепкими объятиями. Кто-то, обнимая, шептал на ухо про казарму, про верность долгу, как здорово любить страну – в окопах, под градом пуль, умирая за бравую родину на чужой границе. Другие обходились быстрыми взглядами, секундой протянутой руки, кричащими об их сочувствии. Кашин с горечью жал чужую ладонь, принимал поздравления одних и тихую жалость других, и с вымученной улыбкой прощался. Ему было горько; на языке чувствовался странный налет, смешанный с ненавистью и подавленным страхом, который Даня пытался скоблить зубами, но всё не получалось, и мучительная примесь растворялась в слюне, спускаясь ниже по горлу.       Вокзал душил его запахом масляных пирожков, паром от поездов и шумом кричащих людей, затаскивающих чемоданы в вагоны. Красно-белый поезд стоял, поблескивая оранживым стеклом от закатного солнца, дожидаясь последних пассажиров и самого Кашина, стоящего тут с кроткой печальной ухмылкой.       Все прощались, жали руку, лукаво улыбались и тут же отходили в сторону, обсуждая уже свои дела и проблемы. Даня на это не жаловался. Попрощались – и хорошо; значит о нем помнят и, возможно, хоть немного ценят. Кто-то – как хорошего сотрудника, а кто-то – как родного человека и любимого сына, который идет туда, откуда обычно не возвращаются. А если и возвращаются, то калеками или частью потерянного поколения, которые никогда больше не смогут жить по-прежнему.       Мать прощалась с ним дольше всех; держалась всегда рядом; смотрела кто протягивает её сыну руку, стараясь мило улыбнуться каждому незнакомому лицу. Она была низенькая, худощавая женщина с седой проседью у висков. Добрая, ласковая, пережившая смерть двух мужей и родной дочери. Может быть из-за скорой кончины близких молодость увядала в ней, усыхала вместе с кожей и покрывала тело белыми пятнами. Сейчас же она, держа единственного сына за клочок черного пальто, раскланивалась перед каждым и, поприветствовав других, поворачивалась обратно к ребенку, глядя на него блестящими от слез глазами. Она всё шептала: – Сыночка, миленький, ты же ненадолго?       Кашин с едва уловимой улыбкой, стараясь скрыть внутренний вопрос "а точно ли ненадолго?", с хрипотцой в голосе отвечал: – Конечно, мам, конечно...       Подходили прощаться дяди и тети; друзья со школьной скамьи и те, с кем Кашин ходил по университету. На проводы пришли даже дальние знакомые семьи, которых парень видел на старых альбомных фотографиях; только все они уже постарели, завели по меньшей мере две семьи и погрязли в долгах. Время такое было: суровое и не терпящее счастья.       Но главное, что пришел Он. На перроне в несколько шагах от Дани стоял человек, чьи глаза неотрывно смотрели на него и чьи губы открывались в попытке заговорить, но тут же застывали, немели и закрывались, отмирая. Краюшки глаз опухли, видно плакал.       К нему хотелось подойти в последнюю очередь, когда губы уже устанут натягиваться в кроткой ухмылке; когда разойдутся чужие, близкие и знакомые; когда тетя отведет родную мать посидеть на лавочку, чтобы та вытерла нескончаемые слезы домашним платочком. Тогда – и только тогда – Кашин найдет в себе смелости, чтобы подойти, улыбнуться и весело сказать: – Ну чего ты, Русик, не грусти.       А Русик, может быть, отшутится и скажет, что он не грустит, не грустил и никогда не будет грустить, потому что знает – Данек вернется, а потом они пойдут на их гаражи, пить пиво с пацанами; ну, знаешь, как два дня назад; знаешь ведь, совсем немного потерпеть, всего-то годик.       Годик на передовой под непрекращающимся обстрелом, где гарантия твоей жизни заканчивается военной каской и собственным везением. Но Кашин, конечно, не скажет об этом ни слова. Он сам хочет верить, что вернется, поэтому начинает рассказывать про новую стрижку под нолик и как, оказывается, ему она идет. Русик скажет, что он – полнейший дурак и уродец, даст за подстрижку шишку и, когда загудит поезд, а женщина в громофоне прочитает те самые слова, протянет руку. Ну, для хлопка; для последнего "братского" рукопожатия. И только бровь предательски дернется, когда его ладонь схватит чужая, ледяная и уже будто бы мертвая рука.       Даня поднесет чужие пальцы к губам и кротко поцелует – это его последнее желание, которое он может себе позволить. Бледные губы коснутся такой же блеклой кожи, пока глаза будут рыскать по сторонам в страхе быть замеченными. Русик на это лишь жалко дрогнет, делая шаг вперед, чтобы обнять такое грузное, ссутулившееся тело, но опомнится и отступит назад. Уставшие Данины глаза, наполовину скрытые под рыжей копной волос, посмотрят и предостерегут: нельзя, не тут, не перед людьми.       И Русик только понимающе кивнет, одергивая побледневшую руку. Даня жалко улыбнется. Кожу обдаст осенний холодный ветер. Они не могут позволить себе большего, поэтому просто смотрят друг на друга: один – с желанием сжать другого в объятиях, второй – с жаждой поскорее сесть в вагон, убежать, уехать, чтобы не делать себе больнее.       Загудит поездный клич. Затароторят кондукторы. Голос диктора четко проговорит: "Поезд отправится через пять минут". Последние тени заката опустятся на асфальт, пока мужчины будут стоять, запоминая образ друг друга, быть может, в последний раз.       Даня еще раз попрощается с матерью, обещая, что он вернется; давая ей надежду, которую не мог дать другому; крепко обнимая ее двумя руками и не понимая когда она успела стать такой маленькой и тощей. Он посмотрит на Русика, и тот поймет Кашина без слов. Даня вдохнет родной запах мыла и ниток, поцелует мать, улыбнется ей, как улыбаются висельники перед казнью, закинет сумку на плечо и, не оборачиваясь, запрыгнет в поезд.       Его рыжие волосы покажутся в нужном окошке, когда поезд уже далеко отъедет от перрона.