— облака и пятна масляной радуги.

Испариться из памяти того, кто увидел в отражении лужи облака.

День опадает на плечи тяжёлым грузом, будто крылья за спиной промокли под дождем и теперь неизменно тянуть обладателя вниз, к земле, вместо того чтобы поднять в воздух, в руки задорного ветра, в объятия пушистых облаков, туда, где солнце ласково припекает бока, будто приветствуя вновь. Солнечные поцелуи и мягкие объятия облаков лишь снятся Артёму, зато ему не снится непереносимая ноша на плечах, что на самом деле весит на душе и сердце, будто массивные кольца толстых цепей. Вздох рвется из груди как-то натужно, руки трут глаза в попытках избавиться от ужасного чувства песка в глазницах, лишь усиливая раздражение, и Артем чувствует, как оказывается на грани срыва. Он собирается стечь со своего стула на пол безвольной консистенцией и расплакаться. Не с детской обидой или капризом, завывая на всю страну, а тихо, заглушая уже по привычке любые звуки. Не шмыгать носом, а запрокидывать голову назад, пытаясь убедить сопли стекать в глотку, не наружу, или подтирать кончик носа рукавом свитера. Уже отталкивается от стола, чтобы удобнее было сползать на пол, не калеча себя синяками, как чьи-то не то чтобы тихие шаги раздаются за спиной и пара крепких, сильных рук ловит его за талию. Артем не успевает даже шмыгнуть от неожиданности, когда его притягивают в объятия, тыча лицом в чужую, пахнущую одеколоном шею, а в макушку не зарывается нос. Тиски в груди чуть сжимают сердце, пока руки привычно обвивают чужое тело в ответ. — Мon amour, родной, прости, — слышится заглушено, пока теплые ладони заползают под свитер, ложась на поясницу и чуть разминая, — не заметил, как прошло время, пока сидел на студии. Pardonne, птенчик, я безумно скучал. Знаю, ты тоже, мне нет прощения, маленький. Юра сыплет извинения вместе с нежностью, ни на мгновение не отрываясь от чужого-родного тела, лишь крепко, но бережно сжимает в объятиях, продолжая одной ладонью скользит по коже. Теплая, нежная пятерня вплетается в волосы на затылке, массируя кожу головы, и Артем с тихим выдохом растекается в его руках. Правда скучал, пусть и не виделись на два часа больше привычного. — Все в порядке, mon ange, я знаю, что ты не виноват, — еле слышно, но твердо отвечает Артем, подняв голову с плеча. Он оставляет короткие поцелуи на щетинистой линии челюсти своего парня, мягко скользит тонкими пальцами по чужим лопаткам, вжимается в крепкое тело сильнее, будто пытаясь в него врасти. — Ты голоден, сhéri? — Только до тебя, малыш, — хрипло шепчет Юра, мягко отклоняя чужую голову от себя, чтобы обхватить пальцами острый подбородок и почти вынудить себя поцеловать. Артем тянется навстречу привычно, но медленно, до самого соприкосновения губ держа глаза открытыми, чтобы видеть родные радужки напротив — чтобы видеть в них любовь. И Юра позволяет, прежде чем мягкость сухих губ забирает все его внимание. Поцелуй чуть горчит недавно выкуренной Юрой сигаретой, горчит невыраженной артемовой тоской и слезами, губы увлажняются от касания языков и чувств, Артем приоткрывает рот шире, касается кончиком чужого языка, чувствует, как его подминают — не грубо, не со страстью, а с хрупкой заботой и попытками в извинение. Он улыбается слабо в поцелуй, глубже зарывается пальцами в волосы на затылке Юры, не даёт отстраниться, целуя до чёртиков. Юра едва ощутимо кусает нижнюю и отрывается, Артем следует за ним, облизнув губы, и тычется лбом в чужой лоб, замирая на долгие секунды. Его крепко держат родные руки, теплое тело рядом и горящий любовью взгляд напротив. С тихим усталым счастьем он виснет на Юре, прикрывая глаза, но безумный вес продолжает давить на плечи и сжимать грудь, не давая насладиться покоем. — Устал? Я держу, cher, пойдем со мной, — еле слышно шепчет Юра, — я позабочусь. Артем чуть вскидывается, но парень не отпускает его из рук, мягко доводя до постели. Покрывало летит в сторону, кровать проседает под весом, когда Юра осторожно опускает парня на прохладные простыни, прижимаясь с другой стороны горячим телом, и собственноручно стягивает пушистый свитер. Артем мягко улыбается, медленно моргая в попытках запечатлеть этот нежный образ своего парня в памяти, и обвивает руками шею, чтобы вновь притянуть для поцелуя. Юра любит вести, Артем всегда подчиняется, но особенно трепетно он хранит моменты близости, когда Юра безропотно позволяет ему все, доверяет так нежно, что это заставляет пресловутых бабочек трепетать крыльями, но под веками — выжимая слезы любви. Артем тихо шмыгает, отрываясь от припухших мягких губ, ведёт по верхней пальцем, бездумно улыбаясь, пока его парень стягивает мешающую одежду с его усталого тела. Открывает для себя, но так до безумия бережно, что хочется лишь расплавиться и позволить, отдать всю усталость и любовь. Большие и теплые ладони скользят по бёдрам, мягко раздвигая их в стороны, Артем с тихим стоном жмется ближе, касается каждую свободную секунду. Его недовольный взгляд на свою одежду Юра быстро схватывает, избавляется от вещей и скидывает их туда же, где комком свалено покрывало. Артем любит чувствовать его под пальцами всегда, ему хочется касаться и он касается, тянет в поцелуй вновь и вновь, пока влажные пальцы мягко входят внутрь, раздвигают податливые стенки. Каждый мокрый звук удовольствия тонет в прикосновениях губ, Юра целует и целует, утоляя чужую тоску и стирая усталость трением кожи о кожу, разжигает пожар одним лишь присутствием, и Артем жмурится от того, с какой силой любовь рвется из груди, где тиски уже не жмут сердце до боли. Глаза становятся мокрыми, то ли от чувств и бабочек, то ли от жара и молний под кожей, но он лишь щурит глаза и прогибается в пояснице, насаживаясь на пальцы глубже. Ночь струится по спальне, как безмолвная наблюдательница, защитница, и чувства обостряются оттого, что глаза теряют преимущества во тьме. Кожа отзывается чувствительнее, пускает разряды по телу в самый мозг. Между ног и на животе мокро, тяжёлая ладонь гладит ствол снизу-вверх, задерживаясь на головке, Юра смотрит влюбленно, пусть Артем и не видит в полумраке, но он точно знает — а это самое главное. Пальцев незаметно становится больше, стекает влажно, но неважно на простыни, Артем слабо, но подмахивает, не напрягается вовсе, настолько податливо лежит под чутким вниманием, что Юра сам чувствует дрожь в груди, подобно ливню, стучащему по крышам домов. Он осторожно скользит внутри, знает наизусть, как лучше и быстрее, но не торопится совсем, наслаждаясь каждой секундой близости, тем, какой Артем под ним доверчивый и хрупкий. Мир к ногам не нужно класть — тот сам сыплется пеплом, когда красивый Артем гнет спину, нуждающееся стонет и смотрит такими глазами, что забывается все и сразу, хочется вжаться в изящное тело и врасти душой в душу, не отпускать никогда и заботиться целую вечность. Поцелуи яростнее на сотую долю — в попытках показать, насколько этой любви к Артёму много, и Артем знает, чувствует, жмется ещё ближе и кусается в поцелуе, отвечая. Вздохи опадают в воздухе листьями осени, а стоны равняются тяжело падающему на землю дождю, Юра щекой жмется к плечу и едва не урчит по-кошачьи, когда пальцы вытаскивает, вытирая об собственное бедро, и горячая головка жмется к влажному входу. Артем приподнимает голову, привычно силясь рассмотреть что-либо, но его губы вновь тонут в чужих, а член с бережной настойчивостью толкается внутрь мокрых стенок. Стон застревает в глотке, мысли патокой вытекают из головы, руки на члене много и мало одновременно, жар опаляет снизу, а Юра лишь нежно целует, пока свободная рука гладит по груди. — Mon amour, — успевает неразборчиво шепнуть в ту секунду, когда парень чуть отстраняется, чтобы вдохнуть кислорода вместе с аккуратным толчком внутрь, и Артем давится следующим касанием губ к своим. Перед глазами сводятся мосты, когда головка так правильно, но бережно, попадает по чувствительной железе внутри, удовольствие мешается в коктейль с нежностью чувств, уничтожая последние капли разума. Лёгкий укус в шею подобен стыковке мостов, Артем прогибается сильнее в спине, чужая ладонь скользит по пояснице и прижимает к горячему телу крепко, удерживая частично на весу. Зубы скользят по мягкой коже, царапают и оставляют вмятины, отливающие едва красным, чтобы зажить совсем скоро, напоминая о себе небольшим покраснением. Грубости не хочется, танцуют на обратной стороне клинка, и Артему так хорошо, что стоны разрывают воздух вместе с тем, как сердце разрывают чувства. По телу вместе с удовольствием и желанием течет слабость, мягкость и податливость, губы пухнут и горят от бесконечных поцелуев, а кожа будто стирается оттого, что чужие руки безотрывно скользят по телу и гладят. Юра дарит слабость и любовь, дарит тихое «люблю» с очередным толчком на всю длину, Артем сжимается в ритм, отвечает смазанными поцелуями по лицу и плечам — куда достанет, отвечает стонами в искрящийся между воздух и скулящим «родной» на каждое особенно чувствительное движение. — Да, mon bien, любимый, такой хороший и красивый, — бездумно скользит губами по шее в поцелуях, чуть сильнее двигаясь внутри, и Артем стонет с удовольствием, что разбивает в груди Юры что-то, разрастаясь очередным цветком любви в бесконечных километрах рощи между ребер. — Я люблю тебя, mon âme. Артем между стонами пытается отвечать, гладит дрожащими пальцами по плечам и вплетается в волосы, не отпуская от себя дальше, чем на миллиметр, пока толчки выбивают из него всю тоску, а жар плавит и мозг, и тело, и сердце в лужу цвета бензина — того, которым его сжигает Юра. Такой красивый, заботливый и бережный, оставляющий на коже поцелуи-укусы, а на сердце лепестки любви. — И я, — задыхается Артем, — я тоже, mon cher, тебя одного, — рука тянет за волосы чуть требовательно, и Юра нависает над ним непоколебимой плитой, продолжая ритмично двигаться внутри мокрых, растянутых стенок — те сжимаются послушно, делая их ещё ближе-ближе. — Так люблю, мой ангел, прошу-у. Юра улыбается щемяще нежно, чуть качая головой — Артем не понимает, что ему не нужно даже просить, чтобы получить, потому что не будь Юра даже ангелом — дарует все, что только пожелает его родная душа. Руки скользят вниз, к бёдрам, цепляя и меняя угол проникновения, чтобы Юра мог внутренне умереть при виде до хруста прогнувшегося от толчка внутрь Артема — тот шепчет бред от удовольствия и любви, тянет ближе, хотя уже некуда, и Юра его целует — в миллионный раз, чтобы губами ощутить вкус удовольствия и счастья, близости — а потом нотки морской соли, когда с щек и мимо носа скатятся бриллиантовые слезы. Артем хрипло стонет в юрины губы, царапает ему шею ощутимо, когда разрядка кроет его с силой — их смешанной любви, и стенки так крепко сжимаются вокруг члена Юры, что тот не в силах и желании удержаться — оргазм накрывает его следом. Артем дрожит под ним весь, пока толчками сперма заливает ему живот, а юрина — влажные стенки внутри, заполняя. И лёгкие — любовью вместо кислорода до хруста ребер, обвитых лианами рощи чувств. — Моё счастье, моя любовь, ты даруешь мне то, что недоступно ни одному ангелу на свете, — шепчет с очередным поцелуем Юра, накрывая подрагивающее ещё тело Артема под собой, — Я люблю тебя, mon âme sœur. Его руки обвивают со всех сторон, пока Артем улыбается так слабо-слабо, что становится еще более хрупким, чем был, и одними губами произносит ответ — и Юра слышит фантомно родной голос прямо в голове. Артем прижимает его голову к своей груди, вплетаясь ослабевшими пальцами в волосы на затылке, и замирает. И капельки слез на щеках блестят нежным счастьем вместо усталости и тоски, что теперь кажутся лишь далеким-далеким кошмаром.