Галлюцинации.

      Галлюцинации ухудшаются год за годом…       Хотел бы я жизнь, где мог видеть только добро…       Моя душа кажется такой грязной…       Должно быть, я и вправду совершил ужасный грех в прошлой жизни…       Тишина была оглушительной. Тяжело давила на голову. Мешала думать. Как всепоглощающее присутствие. Напоминает тяжкий груз на плечах. Физическое присутствие, душащее своей аурой. Я сутулюсь из-за этого. Я не могу ни на чем сосредоточиться, кроме оглушающего тиканья часов.       Тик-так. Тик-так. Тик-так. И так до бесконечности.       Бесконечность?       Слово цепляло. Теперь оно присосалось к моему разуму как пиявка к коже самым приятным и болезненным образом. Оно имело иное, но схожее с общеизвестным значение. Я почти уверен в этом, но не знаю почему.       В этот день я наконец-то всё понял. Эти маленькие искорки счастья на моём языке… Принимаю их каждый день, как будто зависимый. Но это не так. В этом я себя убеждаю.       Я сидел на диване в комнате своей квартиры. Сначала я увидел чёрный квадратный контур часов, множившийся бесконечностью.       Бесконечность?       Такой четкий, монохромный. Красивый контраст. Словно космос, расстилающийся вне рамок пространства и времени. Быстро. И сказочно комфортно.       Я не мог оторвать глаз. Тело не слушалось меня, отказывалось подчиняться.       Оно обрело свой разум? Что со мной происходит?       В тянувшемся молчании я всё пялился. Но в то же время я отключался — вновь и вновь. Я словно просачивался сквозь диван в самые глубины ада. Тону со скоростью света. Эти чёрно-белые границы застилали мне глаза, врезаясь вглубь моего тела.       И передо мной предстала бесцветная картина. Никогда не видел ничего подобного.       Точно никогда?       Монстры роятся. Одни поменьше, одни побольше. Вот тот напоминает дракона. Белого такого. Какие-то летают в небе, другие же ползают по земле. Они все куда-то идут, и я вместе с ними. Наверняка меня ждёт что-то чудесное.       Что-то… или кто-то.       Моя надежда… моё влечение… моё спасение…       Абсолютное зло с видимой мне формой. Предчувствие, что это предстанет передо мной. Оно точно имело человеческую форму.       Ноги сами несли меня. Во мне нет сил сопротивляться. Они пришли на балкон.       Они— я поднялся на перила и спрыгнул со второго этажа. Позже я слышал, что это вызвало волну возмущений у моей семьи, что в это время устраивали барбекю. Но я не жалел о своём поступке.       У меня почти нет воспоминаний о том времени, ибо я уже был словно заперт в этой белой коробке. Не успел я опомниться, как оказался в клетке разведения шелкопрядов.       — Здравствуй, братец, — мерзко приятный голос раздался позади меня.       Я обернулся и увидел невысокого мужчину в очках для зрения в прямоугольной оправе. Они напомнили те часы. Он невысок и толстоват, а глазки зелёные. Меня не цепляла его внешность, потому что манера поведения оттолкала.       Слишком фальшиво. Слишком наигранно. Уголки губ растянуты чуть шире, чем должны быть. С глазами то же самое. Пустоту во взгляде почти не видно. Это маньяк?       Но это так до жути заманивает.       Я противился и отвёл от него взгляд в белую стену напротив себя, украшенную какой-то дешёвой фальшивой картиной.       — Ты здесь новичок? Ты кажешься нормальным, по глазам видно.       Он сел рядом. Я всё ещё не смотрел, потупил взгляд в пол.       — Кажется, я угадал.       — Допустим.       Наш разговор прервала медсестра. Слава Богу.       — Господин *****, к Вам посетители.       Я посмотрел на неё и, упорно не глядя на того маньяка, кивнул. Прежде чем встать, мой взор зацепила его рука, предплечье. Оно было всё в ожогах.       — Эта рука… что случилось?       — Это? Я сам её сжёг, — что.       Я кивнул в ответ, но скорее из вежливости. Я встал и за медсестрой пошёл. Раздумия терзали мой разум. Снова.       Всё, включая меня, остаётся неопределённым и просто существует. Неужели мы так и сваримся здесь, в своих коконах, и умрём, так больше не вдохнув свежего воздуха? Или меня вышвырнут отсюда, и я умру?       Казалось, это не имело никакого значения, как и люди здесь. Но у меня внутри было ощутимое чувство: Я должен был жить.       Я не могу вспомнить лицо этого проклятия человека. Розоволосый. Облачённый в белое. У него были невероятной красоты четыре кроваво-красных глаза.       Почему я не помню целую, ясную и чёткую картинку?       В моём теле кровь закипала от одного лишь взгляда. В памяти осталась абсолютная убеждённость в том, что…       Я был рождён для встречи с ним.       — Господин *****? Мы пришли.       Всякий раз, когда смотришь на него, он закрывает глаза. Не стоит об этом беспокоиться.       Почему я здесь?.. Кто за этим стоит?.. Как долго мне здесь оставаться?.. Хотя на самом деле ответы на эти вопросы не имеют для меня значения.       Говорят, если приложить все силы для возвращения памяти, то всё пройдёт как по маслу, но у меня так и не вышло. Вот бы достать лекарство из того времени, что для меня закрыто. Встреча уже прошла? Почему я в своей комнате? Я же был в коридоре. Что происходит?!       И потому я всегда плотно сжимал веки. Так я видел монохромные узоры, видимое движение за веками. Мне нужно снова попасть за пределы мира любой ценой.       Я поднес руки к голове, впиваясь пальцами в локоны белоснежных волос. Оттянул их. Жмурюсь.       Но я не вижу.       Я больше не мог видеть.

***

      Я открыл рот, и медсестра осмотрела его полость.       — Я в состоянии прилежно принимать лекарства, — зачем я это сказал?       — Вы прошли проверку. Прошу, берите свой поднос, — она отвела от меня взгляд на другого. — Следующий!       Поднос я взял и сел за стол. Еда весьма скромная, но всяко лучше, чем ничего. Слева была обычная еда, а справа — лекарства. Я взял только ложку.       Тот маньяк подсел ко мне и о чем-то заговорил. Я его не слышал.       — Братец, как проходит твой день?       Я обхватил пальцами ручку ложки, сжал её, резким движением поднес её к своему глазу и вонзил в его яблоко. Я ковырялся ложкой в нём, пока пальцы не разжались, пока ложка не выпала из моей ладони. Мой торс наклонился вперёд, всё тело обмякло. Я потерял сознание.       Я понял. Что же это такое? Должно быть, ты больше ничего не хочешь.       Почему я очнулся, сидя в каком-то кабинете? Обстановка незнакомая. На левом глазу была белая медицинская повязка. Правый видел немного хуже, но всё равно нормально. Было светло. День. Передо мной в черном кожаном кресле сидел мужчина. С его туфель мой взгляд скользил вверх по ногам, потом по его торсу в белой рубашке и халате, пока не остановился на татуированном лице.       — С сегодняшнего дня я назначен новым ответственным лицом. Меня зовут ***** ******, — вежливость в голосе была такой фальшивой.       Если бы моё зрение было бы чуть лучше, я уверен, что увидел бы в глазах этого врача скуку и, может, едва осязаемое безразличие, ко мне самому направленное. Почему?       Я слышу чётко всё, кроме имени. Почему?       — Как твой глаз? Есть какие-нибудь странные ощущения?       — Ага. Ярко… но чувствуется хорошо, — я говорил тихо, но был убеждён, что он услышит. Я знал, что он услышит.       Откуда у меня такие познания?       Сидящий напротив меня человек хмыкнул в ответ на мой вопрос, а после спросил скорее из любопытства, чем из беспокойства:       — Почему ты это сделал?       Он даже не пытался как-либо смягчить свой голос. Что за психиатр такой? Но я всё же ответил:       — Я хотел собственными руками положить конец своим несбывшимся мечтам, — я опёрся локтями о колени и переплёл пальцы. — Ничего более. Такое чувство покоя и удовлетворения я испытываю впервые. Сейчас я будто… даже горжусь этим, — он кивнул.

***

      — Я вернулся, — его низкий голос раздался со стороны прихожей. Теперь это было вторым звуком в квартире за исключением моих стонов, которые я пытался приглушить ладонью.       Я слышал, как он снимает свои туфли, но дальше не было не звука. Он всегда ходил бесшумно, из-за чего мне всегда сложно было понять его местонахождение. Он пользовался этим.       Мои пальцы растягивали меня. Иногда я разводил их в стороны, от чего выгибался в пояснице, а глаза невольно закатывались, когда случайно касался я простаты.       Так ошеломляюще приятно.       Но при этом так мало. Надо что-то…       Мою мысль прервало то, что матрас кровати прогнулся под чужим весом. Я почувствовал, как чужая, но уже полюбившаяся мне рука коснулась моей щеки обманчиво ласковым прикосновением, и я повёлся. Наклонился к ней. Не сдержался. Он усмехнулся на это.       — Я уже дома, Сатору.       Его ногти впились в мои скулы, от чего я поморщился, но не оттолкнул. Его я никогда не отталкивал, хотя, наверное, должен был. «Не в этой жизни… только не в этой… Прошу…»       — Ты всегда в моей рубашке. Ты даже подготовился сам. Замечательно, — в его голосе слышалось одобрение. Удовлетворение моими действиями. Это было для меня всем. Я неосознанно слегка улыбнулся и вытащил из себя пальцы.       Спустя несколько дней после встречи этот доктор дал мне наказ уходить из того места, после чего мы — я — решили быть вместе.       Левый глаз был полностью удален, правый же видит только сквозь пелену. Моё зрение… я практически лишён его. Почему он попытался отобрать его?       Это имя… Сатору… я почти уверен, что моё настоящее имя было иным, но я не возражаю против этого прозвища. Звучит странно правильно и ему нравится так называть меня.       — М-м-м… ты хорошо потрудился, Сукуна…       Я знал, что моя похвала и одобрение для него ничего не значат. Едва ли моего слова могут тронуть его. Но мне нравилось хвалить его.       То же самое. Имя доктору также не Сукуна, но когда я впервые назвал его так, он вроде бы обрадовался. По крайней мере, по его меркам и мне так показалось.       Он решает всё, определяет всему место, подобно падшему Богу.       Падший?       Что за— Почему— Наша спокойная жизнь — результат константы ввиде его преданности. Он пусть и грубовато, но берёт меня за руку. Хоть и в пренебрежительной форме, но учит всем необходимым вещам. Судя по голосу, этот человек достаточно молод. Лет около двадцати пяти.       — Что такое? — с издевательством молвит он, наблюдая, как я меняю своё положение.       — Быстрее, я хочу тебя.       Я встал на четвереньки, а тот только голову локтём подпирает. Нравится ему наблюдать за мной в таком состоянии. Ублюдок.       — Прямо сейчас? — он растянул слоги в словах, легонько касаясь моего бедра, чувствуя, как по моему телу пробежала дрожь от ощущения холодной руки на своей разгорячённой коже. — Такой непослушный. Мне нравится. Только погляди… — его тонкие длинные пальцы коснулись моего полового органа, провёл большим пальцем по сочащейся предэякулятом головке, и моя голова упала на подушку от этого.       — Я хочу, чтобы ты наполнил меня. Войди в меня, — мой голос намного подрагивал. — Поторопись.       Я слышал, как Сукуна снял ремень своих брюк, расстегнул молнию и приспустил их несильно вместе с нижним бельём, оставив чуть выше колена. Его руки легли на мои бёдра, сжимая их до синяков. Он знает, как мне нравится. И ему нравится точно также.       Это приятно.       Как только он переехал ко мне, то вмиг отказался от своего тела.       Это что, компенсация?       Его плоть так быстро привыкла принимать мужчину. Кажется, он стал зависимым от секса.       Какую жизнь вёл Сатору до встречи со мной?       Как бы тщательно я не пытался разузнать, это осталось за гранью понимания.       Этот мужчина в моих руках. С рождения… Нет. Я искал его целую вечность.       Как «Король Проклятий».       Как моё живое прошлое.       Как всё, что во мне осталось.       Даже если это ничего больше, чем моё заблуждение… мне всё равно. Даже если я больше не могу использовать свою прежнюю силу.       Я понял это с первого взгляда. Возможно, это было даже лучше, чем в моей памяти.       Я не могу назвать Сатору послушным. Несмотря на свою слепоту он умудряется дерзить мне. Это осознание того, что он не боится меня как остальные освежает. Для кого-то в этой дрянной жизни я просто «Куна». Я предпочту оставить всё как есть. Даже если он ничего не помнит, а я каждое мгновение…       Я ценю эти воспоминания.       То противостояние в Синдзюку… оно самое яркое. Мы были врагами и нашей целью было убить друг друга даже если ценой собственной жизни. Но даже при таких условиях тема любви поднималась между нами три раза. Любовь — это то, от чего я отрёкся в своей прошлой жизни. Мои идеалы были таковыми, и я следовал им. Я считался сильнейшим за всю историю.       Но меня победили, и этим всё сказано. Я считал себя непобедимым, как и этот человек подо мной. Но он сдался в этой жизни. Я — нет. В прошлой жизни он сиял ярче солнца. В этой — просто гаснущий луч, пусть и умудряется сохранять свою былую гордость. Мило.       Он изменился. Я тоже. Я пошёл по иному пути, не живу больше только ради собственного удовольствия. Помогаю людям нетрадиционными и странными методами.       Многие считают меня аномалией из-за четырёх красных глаз.       Колышет ли это меня? Ни капли.       Больше не существует проклятой энергии. Нет больше тех суицидников. Эй… что произойдёт, если тебе снова будет больно?       — Что такое? Ты так смотришь на моё тело. Извини… оно уродливо.       Я уже был в нём, но я не двигался. Мои глаза скользили по телу Сатору, по шраму, тянувшемся от горла и до правого бока, почти до бедра.       — Я знаю.       — Извини.       — Это красиво. Ты весь красивый.       — Нет.       Я начал двигаться. Эти толчки были грубыми. Наверняка они приносили Сатору боль, но, судя по выражению его лица и по срывающимся с этих губ стонов и скулёжа, совершенно ясно, что это доставляет ему удовольствие точно такое же, как и мне, если не больше.       Мы… если бы мы только могли понять… На самом деле я давно хотел сказать, что мне больше ничего не нужно.       — Ты удивительный, — его голос кое-как прорезается в мой разум сквозь море удовольствия.       Из моих только сквозь неконтролируемые звуки срывается:       — Сукуна… я люблю тебя… Как глубоко… какой большой… Мне так жаль… Спасибо тебе… — я не могу контролировать слова, слетающие с собственных губ. С каждым толчком я молвлю новое слово, а он не отрывает взгляда с моего лица, упивается реакцией.       — Скоро… — Сукуна не стал договаривать, ему и не надо. Он излился внутрь меня. Где-то сквозь пелену и звёзды в глазах я видел, как он нахмурился, а после вернул себе самообладание и помог мне кончить после. Ему всегда нравилось, как закатываются от удовольствия мои глаза, пусть и практически слепые.       Он вышел из меня.       — Не беспокойся и не двигайся, — и мои волосы потрепал. — Я чувствовал, как тебе было хорошо. Люблю такое подмечать.