Шрамы, страсти и капибары

— Итак, господа и госпожи! — возгласила Мэй Хацуме, с таким пафосом, будто объявляла не начало пятничного вечера, а открытие нового века. В руках у неё сверкало нечто блестяще-провоцирующее, обвешанное проводами и антеннами, посверкивающее таинственным светом. — Встречайте моё новое изобретение — Нейро-проектор правды! Толпа замерла. Кто-то приподнялся на подушках, кто-то уже потянулся за попкорном. — Оно не взорвётся? — лениво осведомился Бакуго, не отрываясь от банки энергетика и не поднимая взгляда, словно обсуждал прогноз погоды. — Ну, шанс меньше пяти процентов, — ободряюще улыбнулась Мэй, словно говорила о вероятности дождя в ясный день. — А-а-а. Всего пять. Ну тогда нормально, — хмыкнул Серо, уже укладываясь поудобнее, обняв декоративную подушку с мордочкой жирафа. Была поздняя пятница — та самая, когда воздух ещё держит дневную усталость, но в нём уже зреет предчувствие безрассудства. Неделя была долгая: тренировки, контрольные, ночные дежурства. Все были выжаты, но не до конца. Слишком уставшие, чтобы буянить, и слишком живые, чтобы разойтись по комнатам. Общий холл утопал в мягком свете гирлянд, запахи попкорна, карамели и чего-то с корицей перемешивались в уютную как плед атмосферу. На полу лежали одеяла, один из диванов был уже занят полностью, а кто-то из одноклассников устроился прямо на подоконнике. — По инструкции… — заговорила Момо, сдержанно, но с интересом листая прикреплённую к устройству длинную бумажную простыню, — …устройство подключается к слабым мозговым волнам и проецирует на экран неожиданные, глубинные личные факты. Без фильтров. Без защиты. — Это как «Правда или действие», только без возможности соврать? — с любопытством уточнил Денки, уже начиная улыбаться. — Точно! — оживлённо подтвердила Мэй. — Только в роли детектора — ваши нейроны. Никаких масок, никаких “я пошутил”. Только чистое подсознание! Думаю мы узнаем много интересного! — Ну, давайте уже! Я первый! — тут же вскочил Денки, самоуверенно поправляя волосы и расправляя плечи. — Посмотрим, что там во мне “неожиданного”! Мэй ловко нацепила на него сенсор — словно уже сто раз это делала. Щелчок, мигание лампочки. В комнате повисло предвкушение. Механизм зажужжал, будто втягивая воздух — и на небольшом прозрачном экране, как на театральной сцене, появилась строчка: “ДЕНКИ КАМИНАРИ: Часто подпевает песням, когда думает, что его никто не слышит. Особенно — балладам о несчастной любви.” На мгновение повисла идеальная тишина. Затем: — ЧТО?! — взвыл Денки, багровея до корней волос. — Это неправда! Это… Это выдумка! — Ага, — протянул Серо, с широкой усмешкой, — я знал, что это был ты, кто поёт “My Love Will Find You” в душевой. С фальцетом и вибрато. — Это… это было один раз! И мне было грустно! — захлёбываясь от ужаса, защищался Денки, но было поздно: волна смеха уже каталась по залу, как цунами. Киришима хлопал в ладоши, согнувшись пополам. Мина стучала кулаками по полу. Очако уткнулась лицом в подушку, судорожно хрипя от смеха. Даже Тодороки еле заметно приподнял уголок губ, будто это был какой-то великий комплимент в адрес души Денки. — Честно? — с трудом отдышавшись, сказал Серо, — Это было… трогательно. Просто никто не ожидал, что Каминари — это наш локальный трагик в душе. — Баллады о несчастной любви! — процитировала Мина, уже практически катаясь по полу. — Ну всё, теперь ты у нас Электро-Ромео! Денки сдался, рухнув обратно на подушки, и заворчал: — Я требую права на забвение! Где мой адвокат?! Но никто его не слушал. Потому что впереди было ещё столько «неожиданных фактов»… И однажды кто-то скажет: “Помнишь ту ночь с нейропроектором?..» И все вздрогнут — и засмеются вновь Смех перекатывался по комнате, как волна по вечернему берегу. Он то нарастал, то затихал, но не покидал пространство общего холла. Даже Бакуго, тот самый вечный вулкан раздражения, позволил себе лёгкую ухмылку — правда, спрятал её за глотком энергетика и надменно фыркнул, как будто всё происходящее — не более чем досадная детская игра. Но уголки его губ выдавали больше, чем он хотел бы признать. — Так, кто следующий? — зажглась азартом Мина, оглядывая собравшихся, как режиссёр, ищущий звезду для новой сцены. — Давайте кого-нибудь загадочного, кто скрывает сокровища внутри! — Тсую! — хором выкрикнули Киришима и Очако, как будто уже давно договорились. — Хорошо, — безропотно согласилась Тсую, спокойно подходя к устройству. Её лицо было, как всегда, невозмутимо. Ни тени волнения, ни вспышки интереса. Лишь лёгкий, знакомый всем шлеп-шлеп босых шагов по ковру. Она села в круг, ровно, будто в медитации. Мэй с уважением нацепила на неё сенсор, и устройство зажужжало. На экране загорелось: АСУЙ ТСУЮ: Находит старинные детективные романы более романтичными, чем признания в любви. Небольшая пауза. — Логично, — кивнула Тсую, совершенно серьёзно, будто речь шла об общеизвестной истине. — В них хотя бы мотивация прописана. В зале снова хлынул тихий, тёплый смех. Момо закрыла рот ладонью, чтобы не фыркнуть. Серо вытер глаза: — Это было… гениально. Почти философски. Следующим оказался Сёдзи — тот, кто почти всегда в тени, но вызывает всеобщее уважение. Когда экран выдал, что он на досуге выращивает мини-сады в старых чашках, стало даже светлее. Он только пожал плечами и тихо добавил: — Они быстро приживаются. А зелень успокаивает. Кто-то прошептал: Сёдзи — наш зелёный самурай. Момо попалась следующей. Её строка была короткой, но вызывающей бурю: ЯАОЁРОЗУ МОМO: Иногда хочет опровергнуть закон термодинамики — просто из принципа. — …Это было бы неправильно, — возмутилась она, краснея. — Я уважаю физику! Просто… иногда теория раздражает! — У неё свои счёты с энтропией, — заметил Токоями, мрачно одобрительно. Очередь дошла до Очако, которая с детской непосредственностью взяла сенсор в руки и устроилась поудобнее. Экран мигнул — и выдал: УРАРАКА ОЧАКО: Иногда мечтает жить в деревне и разводить капибар. Молчание. Секунда. И… хор удивлённо-смешливых голосов: — Капибар?! — Деревня?! — Очако, ты… фаунистка? — Они такие милые!! — запротестовала она, румянец тут же вспыхнул до ушей. — Спокойные, уравновешенные, медленные… как антистресс! — Не осуждаем. Только поддерживаем, — с невиданной серьёзностью произнёс Киришима, сцепив руки перед грудью. — Капибары — альфы среди грызунов. Их ничто не может поколебать. — Капибаротерапия как образ жизни, — добавил Серо, и его тут же поддержал одобрительный жест Тсую. Смех снова наполнил комнату, но теперь он был мягче, теплее. Он не смеялся над, он смеялся вместе. Кто-то уже тянулся за сладостями, кто-то подкладывал под голову подушку, а нейро-проектор тихо мигал, словно был доволен собой. Очередь неумолимо двигалась дальше… И каждый, втайне, замирал в ожидании своей правды. — А теперь… — протянула Мэй, глядя на Изуку и Бакуго. — Кто из вас? Следующим — как ни странно — оказался Бакуго. Конечно, после десятка подколов и дразнилок от Мины и Серо. — Да поставьте вы это чёртово ведро, — огрызнулся Бакуго, бросив раздражённый взгляд на сияющее устройство, словно оно олицетворяло всё зло этого мира. Он плюхнулся рядом с Изуку, как будто судьба уже заранее проиграна, и с характерным скрежетом зубов позволил Мэй прицепить на себя датчик. — Надеюсь, оно взорвётся. Прямо на мне. И всё закончится. — Не переживай, — с сияющей, подозрительно довольной улыбкой произнесла Мэй, — если и взорвётся, то только от перегрузки фактов. И она нажала кнопку. На долю секунды показалось, будто даже воздух в зале задержал дыхание. Экран устройства засветился. Белый. Яркий. Безмолвный. А затем — словно молния ударила в самую середину круга — всплыла надпись, чёткими, безжалостными буквами: “КАЦУКИ БАКУГО: Любит шрамы Изуку.” Тишина. Не обычная — тишина с оглушительным эхом. Тишина, в которой рушатся представления. В которой падают оковы молчания. Тишина, в которую — словно в омут — проваливаются все взгляды. — …Шо…? — первой подала голос Тсую. Словно вынырнула из воды и не была уверена, что правильно услышала. — Чьи?! — пискнула Мина, хлопая глазами с такой интенсивностью, будто хотела морганием стереть увиденное. — Изуку??? — добавил Денки, уронив конфету прямо на подушку, как в замедленной съёмке. Даже жевать забыл. Бакуго побагровел, его уши заалели, словно подожжённые эмоцией. Он резко наклонился вперёд и шлёпнул ладонью по экрану, как будто это могло стереть сказанное. — Заткнитесь! — рвано выдохнул Бакуго, словно это слово само вырвалось из груди, не спрашивая разрешения. Он говорил резко, голос его звучал, как наждак по стеклу, грубо и болезненно, но под этой яростью пряталась тонкая, едва различимая дрожь. Дрожь не страха, нет — скорее, безоружной растерянности. Как у зверя, которого прижали к стене и заставили показать самое уязвимое место — не шрам, а рану, всё ещё открытую. — Это… вообще не ваше дело, — пробормотал он чуть тише, срываясь на хрип, будто сам задыхался от сказанного. В ответ — молчание. Не мёртвое, а гулкое, как в храме, где каждый взгляд обретает вес. Момо, оторвавшись от планшета, который едва не выскользнул из её рук, перевела взгляд с экрана на Бакуго, потом — на Изуку. В её глазах плескалась неловкость, изумление и нечто, похожее на осторожное сострадание. — То есть… это правда? — спросила она почти шёпотом, будто громкий голос мог спугнуть то хрупкое, что только что открылось перед ними. — Я так и знал! — воскликнул Серо, хлопнув себя по коленке с такой силой, будто ударом хотел запечатать свою догадку. Его лицо озарилось торжеством, как у археолога, отыскавшего древний артефакт в пыли веков. — Ты на него всегда смотришь… как будто он древняя реликвия. Как ценный, забытый артефакт — весь в трещинках, надломах, но именно из-за них ты и не можешь отвести глаза. Я же говорил! Смех исчез с лиц. Даже Мина, обычно первая в очереди к сплетне, не сказала ни слова. Все уставились на Изуку — а тот сидел, будто насквозь пробитый. На его лице читалось всё: и желание исчезнуть, и то болезненное узнавание, когда кто-то вслух произносит твою самую тайную правду. Он прикрыл рот рукой, как будто хотел удержать эмоции внутри, не дать им расплескаться наружу. Его губы чуть дрожали — он что-то бормотал, еле слышно. Молитву? Заклинание? Или просто слова, которые могли бы вернуть его в реальность, где это признание не прозвучало? Бакуго рядом сидел натянуто, будто весь сжат в пружину. Его челюсть работала — то сжималась, то разжималась, словно он скрипел зубами от бессилия. — Вы, идиоты, — выдал он с жаром, — как будто впервые узнали, что у людей бывают… вкусы. Предпочтения. Эмоции! Я не обязан вам ничего объяснять! Он говорил с яростью, как будто в каждом слове была оборона, в каждом — выстрел. Но голос его дрогнул на последнем слове. Не потому что он сомневался — а потому что устал. Потому что защищаться от собственных чувств — утомительно. — Да не, просто… — Мина хлопала ресницами, будто надеялась морганием восстановить логическую картину мира, — вкусы — это одно. Но… шрамы? Изуку?? Это не просто интерес. Это уже сюжет дорамы на шестнадцать серий. — Это не дорама, — устало бросил Бакуго, не поднимая глаз, — это моё личное дело. Голос его был тише, как будто даже слова потеряли в нём уверенность. Словно признание уже сорвалось, и теперь от него осталось только эхо. — То есть ты правда… — начал Иида, и его голос звучал как осуждение библиотекаря, застукавшего студента за тем, как он рисует в полях древнего манускрипта. Сложно было сказать — он был потрясён или просто поражён тем, что правила реальности, как он их знал, вдруг рухнули. Бакуго вздохнул. Глубоко. Как будто нырнул под воду и решил больше не всплывать. — Да, блять, правда. Довольны? Изуку издал нечто между иканием и стоном. Он прикрыл лицо обеими руками. — Кто-нибудь… выдерните вилку у этой штуки… — простонал он. — Пожалуйста. Пока не стало ещё хуже. Но все только сидели. Потрясённые. Восхищённые. Немного смущённые. И в этом замешательстве было что-то… искреннее. — Так, — бодро проговорил Киришима, ещё не оправившись от предыдущего откровения, — теперь справедливости ради… твоя очередь, Мидория. — Что? Нет, подождите… — Изуку всполошился, покраснев до самых корней волос. — Я просто наблюдатель! Я… я поддержка! Логистика! Моральный компас! — Ты в кругу, — весело отрезала Мина, нацепляя устройство. — Значит, подчиняешься законам круга. У нас тут демократия с примесью пыток! — Это звучит пугающе правдиво, — простонал он, вжимаясь в плечо Бакуго, словно надеясь, что тот прикроет собой. Бакуго фыркнул. — Сам говорил, что весело, — ехидно заметил он. — Ну вот, наслаждайся. Мэй нажала кнопку. И на экране, с той же торжественной паузой, будто сама Вселенная набирала воздуха перед фразой, вспыхнули слова: “ИЗУКУ МИДОРИЯ: Нравится жесткий секс.” … Тишина, осевшая на комнату, была почти физически ощутимой — как будто воздух сгустился, замер, не решаясь колебаться. Эта тишина не просто звенела — она кричала. Можно было услышать, как Иида с шумом уронил очки, и стекло звякнуло о пол, словно провозглашая конец эпохи. Как у Тсую расширились зрачки, и она слегка наклонилась вперёд, будто не до конца поверила прочитанному. Как у Момо дёрнулась бровь так высоко, что казалось — она нарисует на лбу новый логотип для компании, которую ещё не основала. Как Денки механически продолжил жевать мармелад, но звук стал каким-то истеричным — будто челюсть отказывалась принимать реальность. А Очако… Очако сделала роковую ошибку — пила сок. — ПФФФХХК! — она захлебнулась, распылив клубничную жидкость фонтаном прямо на подушку перед собой. — Господи-Боже-что-это-были-за-слова?! — Чего?! — выдохнул Киришима, осев на месте. Это не был вопрос — это был эмоциональный взрыв, эпицентр которого только начинал набирать мощь. — КАКОЙ?! — взвизгнула Мина, попкорн рассыпался, как взорвавшаяся звезда. Она подалась вперёд, как будто издалека надеялась прочесть “шутка” в мелком шрифте. — Ох, господи, — застонал Изуку, накрывая лицо руками. Его уши были цвета опасной температуры. — … Может без комментариев? — Жесткий, значит?.. — протянул Денки, уже хрипя от сдерживаемого хохота. — Вот это поворот. — Я требую экспертизы устройства! — вскрикнул Иида, внезапно встав, словно поднялся на защиту морального фронта. — Это… это слишком интимно! Это должно быть конфиденциально! Это… — Честно… — пробормотала Очако, по-прежнему кашляя от сока, — …это неожиданно. Она опустила взгляд, щеки у неё были багряными, как весенний персик. — Но… ну… каждый имеет право… — …на свои… предпочтения, — закончила за неё Тсую, не отрывая взгляда от горящего, как комета, Изуку. — Даже если они… такие. И вот тогда, медленно, будто слова поднимались от самого дна души, заговорил Шото. — Ты выглядишь невинно, — спокойно сказал он, глядя на Изуку так, как будто видел его заново. — Но это… обманчиво. — Ты мне не помогаешь, — простонал Изуку, желая слиться с креслом. — И не собирался, — равнодушно отозвался Тодороки и отпил чай. Он, похоже, был единственным, кого это признание не шокировало — лишь тихо заинтриговало. — Можно я провалюсь сквозь пол? — наконец хрипло выдохнул Мидория. — Прямо сейчас? Глубоко и Навсегда. — Нет-нет, — сказала Мина, хлопая его по плечу. — Теперь ты официально главный поставщик шок-контента. Даже Бакуго тебя не переплюнул! — Я протестую, — буркнул Бакуго, хотя в голосе его уже звучало нечто близкое к смирению. Как будто он давно понял, что дни спокойной приватности закончились. — Да он же даже ругаться толком не умеет, — сказал Серо в полнейшем недоумении, разводя руками, словно пытался уместить в них необъятное. — А тут, значит… такие повороты… Бакуго молчал. Глухо, гробово. Как вулкан до извержения. Но тот, кто знал его по-настоящему, — кто знал, как он сдерживает улыбку, как дышит, когда нервничает, — тот бы заметил. Как дрогнул уголок его губ. — Не смей, — прохрипел Изуку, выглядывая из-за ладоней. Его уши пылали, глаза метались, как у загнанного зверька. — Не смей улыбаться! — Не улыбаюсь, — буркнул Бакуго, на всякий случай отвернувшись, будто хотел спрятать нечто опасное. — Просто… приятно, когда правда выходит наружу. — Выходит наружу?! — закашлялся Денки, хватаясь за живот и откатываясь на бок от хохота. — Бро, остановись! Моё воображение не переживёт такую драму в реальном времени! — Бро! — громко, с полным сердцем, как удар молота о наковальню, воскликнул Киришима, вскакивая с подушки. Его глаза сияли — смесь искренней радости и восторга, будто он наконец услышал любимую песню вслух. — Я так и знал, что вы встречаетесь! Ну, камон! Это было очевидно! У вас химия такая, что приборы Хацуме закипают! — Или может… — сказал Токоями из тени, не выдержав шквала, — они просто… спят вместе? И всё застыло. Бакуго обернулся медленно. Глаза его горели. Плечи дрожали от сдерживаемого бешенства. И в этой тишине, которая могла бы сжечь поле боя, он резко встал. — Вы чё, все совсем ебанулись?! — проревел он, обводя всех взглядом, перед которым мерк даже смерч. — Это не ваше дело! Хватит нести херню, как будто мы в тупом реалити-шоу! Он указал пальцем на каждого по очереди, будто расстреливал их поимённо. — Да, он мой. Мой парень, ясно вам, долбоебы?! И если кто-то из вас ещё хоть слово скажет о том, что, где, когда и в какой позе — взлетит к чёртовой матери. Наступила тишина. Та самая. Святая. Торжественная. Тишина, в которой даже воздух решил не шевелиться. А потом… — ААААААААА!!! — взорвался зал, как будто граната разорвалась прямо в середине круга. — ОН СКАЗАЛ «МОЙ ПАРЕНЬ»!!—Истерично кричал Денки сцепившись в воротник Киришимы.— ОН ПОДТВЕРДИЛ! — ТАК МОЙ БАКУДЕКУ КАНОН!!! — ОНИ ВСТРЕЧАЮТСЯ!! — закричала Мина, подскочив на месте. — Где сценарист? Дайте ему Оскар! Изуку медленно осел на пол. Его лицо закрылось руками полностью, как щит. — Я… Я не переживу этого… — прошептал он. — Похороните меня под подушками. С цветами. Желательно — с ромашками. А рядом Бакуго тяжело выдохнул и, скривившись, сел обратно, пробормотав: — Да чтоб вас всех… с вашими воплями… и драмами… и фанфиками… Изуку, держись. Нас сожрут. И как ни странно — на его лице всё ещё оставалась та самая улыбка. Та, что дрогнула в самом начале. Момо вскрикнула, теряя равновесие: — Прошу, не бросайтесь в меня! Я эмоционально не готова к этой информации! Очако закашлялась, держа уже не третий, а четвёртый стакан сока, и прохрипела: — Я должна перестать пить, когда мы разговариваем об интимном… Киришима, уже почти лежащий на полу, держался за живот: — Я же говорил! Я же всегда говорил, что у них что-то есть! — Да ты это говоришь про любую парочку, стоящую ближе чем на метр, — заметил Серо. — Ты ещё Ииду и его блокнот шипперил. Денки разразился хохотом, уткнувшись лицом в подушку: — Боже, мой мозг рисует сцены, которые я не просил! — Это нейроны, — простонал Изуку, закрыв лицо ладонями, будто хотел раствориться в подушке. — Нейроны… и Мэй. Всё из-за Мэй. — Я всего лишь дала вам правду, — с безмятежной невинностью заметила Мэй, покручивая в руках пульт, словно дьяволицу прикинулась учёной. — Научный подход — он такой. Безжалостный… но честный. Тодороки, не теряя ни грана своего ледяного спокойствия, аккуратно отпил из чашки зелёный чай и, словно размышляя вслух, произнёс: — Знаете, если вспомнить все те странные следы на теле у Мидории… Он выдержал паузу и закончил, безжалостно спокойно:— Так это были не просто синяки, а зас… Изуку взвизгнул. Настояще-высоким-звуком-взвизгнул. — Шото! — сдавленно вскрикнул он, резко повернувшись и зажав ладонью ему рот, с выражением абсолютного ужаса на лице. — НЕТ! Нет-нет-нет! Не договаривай! Шото лишь приподнял брови, будто удивлённый тем, что сделал что-то неловкое. Сделал глоток чая прямо через руку Изуку. — Ммм. Матча остыл, — философски заметил он сквозь пальцы. Зал взорвался. — ЧТО-О?! — Мина вскочила, выронив плед. — Так это были ЗАСОСЫ?! Ты же говорил что упал, Изуку! — Вот это уровень. Вот это я понимаю — отношения с огоньком, — хохотнул Денки, чуть не свалившись с кресла вместе с Киришимой. — Бакуго, ну ты, конечно, монстр… — простонал Серо, хлопая себя по лбу. — Я… я ведь касался его шеи, когда он порезался! — Иида, побледнев, приложил руку ко лбу. — Мне нужно антисептик… И, возможно, исповедь… Очако в который раз подскочила, будто током ударенная, и уронила свой стакан с соком. Ярко-оранжевая жидкость выплеснулась дугой, оставив на ковре очередное пятно, и со звоном покатилась под стол. — НЕТ, СКОЛЬКО МОЖНО?! — прохрипела она, прижав руки к лицу, будто защищаясь от слепящего света истины. — Почему мой организм так остро реагирует на информацию о личной жизни Изуку?! — Это потому что у него такая… скрытая харизма, — лениво протянула Тсую, уминающая желейку с выражением философа. — Снаружи — робкий мальчик с зелёными кудряшками, внутри — буря, шторм и… непристойные тайны. Поди, и грубый секс, и засосы… Жди, сейчас ещё что-нибудь вылезет, и нас всех сотрёт от взрыва. Очако издала душераздирающий стон и уткнулась лицом в подушку. — Я требую выключить это устройство, — дрожащим голосом прошептала Момо, обхватив планшет как святую реликвию. Щёки её пылали до самых ушей, глаза метались, будто искали ближайший аварийный выход. — И сжечь. И закопать. На глубину не менее двух метров. В бетон. С охраной. — Или хотя бы в хранилище, где держат материалы уровня «строго секретно», — поддакнул Иида, поправляя очки с тем выражением, с каким он обычно цитировал правила кодекса UA. — Ну, раз уж на то пошло… — не выдержал Серо, развалившись на подушках и закинув руки за голову с ироничной ухмылкой. — Надеюсь, мы тут случайно не узнаем, что кто-то из нас состоит в полиаморных отношениях? Или ещё чего поинтереснее, мм? Он обвёл комнату лукавым взглядом. — Нет, серьёзно, ребят. Если кто-то тут тайно встречается втроём, или, не знаю, практикует… что-то, — он сделал многозначительную паузу, — давайте сразу колитесь. А то я боюсь, что это ведро сейчас покажет сцену с вами, а я не готов. — О боже, — простонала Очако, — Серо, замолчи! Ты вызываешь демона! — Да ты же знаешь, — подмигнул он, — я живу ради шоу. Пусть Хацуме теперь проверит тебя, Иида. Ты уж точно что-то скрываешь, слишком правильный. — Я? — фыркнул Иида, приподняв бровь. — Ничего кроме стремления к справедливости и… и… порядку! — Вот-вот, — ухмыльнулся Серо. — У тебя стопроцентно под кроватью список фетишей, отсортированных по алфавиту. — СЕРО! — вскрикнул Иида, и даже его очки запотели от возмущения. — Запишите кто-нибудь, — шепнула Мина, едва сдерживая смех, — Никогда больше не собираться в одной комнате с устройством Хацуме. НИКОГДА. А Мэй в это время сидела, как довольная ведьма у костра, и водила пальцем по пульту. А Бакуго… Бакуго усмехался. Губы чуть дёрнулись вверх, взгляд скользнул вбок, на Изуку, с той самой искрой — не злой, а опасно довольной. — Можешь больше не закрывать ему рот, Деку, — лениво произнёс он. — Они все уже в курсе. И, кстати… Он наклонился ближе, шепнув почти в ухо: — На ключице у тебя ещё остался один. Завтра сотрётся, наверное. Изуку тихо застонал и рухнул лицом в подушку. — Я больше никогда не выйду из комнаты… — глухо простонал он. — Пусть меня наймут преподавателем по удалёнке… в Антарктике…