Затишье

      Тишина. Выедающая глаза, легкие, поедающая воздух вокруг. Она щемит уши, давит на перепонки, еще чуть-чуть и кровь рекой польется по щекам. Клокочущая пыль, что собирается в стайки и норовит залепить глаза и нос, ударяется об стены, медленно плывет к другой. Застревает в пышных, темных волосах, что пропитались этой гарью, выедающей глотку. Спереди, по сторонам мелькают вспышки ослепительно-красного цвета, отливающие слезами в глазах, и, если бы не было рядом грязной, неприятно-склизкой стены женщина бы точно упала на пол, что все пытался оставить ее на месте, держал своими липкими ладонями. Но Яна улыбается. Она поняла, что сердца нет. Сердца нет! Оно не стучит в груди, не качает кровь по венам, не душит демоническими когтями. Так легко ей, что не верится. Впервые за те месяцы, что она была в клинике, в голове царила ясность, ничего не жгло грудь, не давило на ребра.       В мире по «ту сторону» она была пару раз, но никогда не шла по нему с такой твердой уверенностью, что должна быть здесь. Яне больше не страшно, она уже пережила все, что могла, осталось найти того, ради которого она зашла в эти дебри, что смыкались у головы все время, словно она тонула в вязком болоте и только сейчас чудом выбралась.       — Яна Юрьевна!       Позади, вместо эхо, колыхается вибрация от бега. Приглушено слышен чей-то окрик, задохнувшийся в коридоре без воздуха. Яна оборачивается ровно в тот момент, когда черная фигура, почти налетевшая на нее, поскальзывается на склизком полу, и успевает подхватить неизвестного. Черные кожаные вещи обрамлялись красной линией, рвущейся от постоянного движения стен, почти терялась в беспросветной тьме коридора, и только лишь пепельного цвета волосы оставались ярким просветом. Пара шрамов на лице мужчины алела, наполнялась кровью, что вот-вот и хлынет по щеке и переносице.       Яна смахивает набухшую каплю крови с щеки главврача, как врачу ей ужасно больно смотреть на необработанные в положенное время раны, в которых отчетливо теперь видны крошечные блестящие осколки. И только сейчас опускается в темные, беспросветные глаза, в которых впервые виден жизненный, блестящий огонек. Демонический, хищный взгляд пропал, растворился в переходе между клиникой и этим местом, оставляя человеческое тело под контролем его хозяина. Законного. По природе.       Казалось, Глеб хотел сказать что-то. Может быть важное, может не очень, но оно так и осталось у него на губах. И оставив это замешательство в тяжелом, от бега, дыхания, он, не теряя драгоценных секунд, целует ее. И в этом поцелуе все: нежность, спокойствие, давно таившееся желание, извинения, что остались вкусом крови на губах и тянувшей горечью в душе. Его руки, ледяные, как январский, заледенелый снег осторожно, как к фарфору, притрагиваются к ее щекам, что все еще сохранили свою огненную теплоту. Частью теряются в черных, угольных прядях, что отливают алыми всплесками. И ничего в груди не рвется сквозь ребра к нему, прорезая скальпелем внутренности и кровяной желчью подступая к горлу. Пустота в груди никогда так не успокаивала, как сейчас.       И стоило ей вплести пальцы в пепельные, искрящиеся бликами волосы, как мужчина отстраняется. Удостоверяется, что с Яной все в порядке. Что он не держит ее горло в попытке убить.       — Это демон в вас? — издевается она, улыбаясь своими карими глазами. Сама знает ответ, но должна донести до него то, в чем до сих пор тот сомневается.       — Нет       — Ну вот и заткнитесь, Глеб Алексеевич, — проговаривает Яна, обвивая шею главврача белыми рукавами халата. Сейчас не нужны слова. Излишни. Слишком много было сказано устами демонов, так жаждущих убить друг друга. Иногда нужно уметь молчать.