Цветы под кожей

      Допросная комната пахла потом и дешёвым кофе. Себастьян сидел на стуле, широко расставив ноги, и даже наручники не мешали ему чувствовать себя хозяином положения. Он ухмылялся той самой кривой улыбкой, от которой у следователя начинали подёргиваться веки. – Всё, Себастьян, давай по-хорошему. – Лысый, с усталыми глазами и мятым галстуком мужчина напротив уже в пятый раз за день перечитывал его показания. – Ты убил того парня в переулке, мы знаем. Есть свидетели и записи с камер. – Ага, знаете. – Себастьян откинулся на спинку стула, наручники звякнули. – И чего тогда спрашиваете? Пишите, что я убил. И того мужика избил тоже я. И ларек этот разнёс я. Всё я. – Он усмехнулся, обнажая жёлтые зубы. – Мне скрывать нечего. Посадят – так посадят. Пожизненное так пожизненное. Я уже «старый», не боюсь.       Следователь сжал челюсть. Взял папку, перелистнул несколько страниц. – У нас есть показания, что ты ранее уже привлекался за аналогичные преступления. Групповое насилие, нанесение тяжких телесных повреждений, грабёж. Ты отсидел свой срок, вышел – и снова за старое. – Он поднял глаза. – Что тебя толкает, Себастьян? Деньги? Месть?       Себастьян хмыкнул. Сверкнул мутным, белёсым глазом – тот потерял зрение в тюремной драке, и теперь это пятно на его лице смотрелось почти символично. – Толкает? – Переспросил он, растягивая слова. – Меня никто не толкает. Я сам иду. – Он подался вперёд, насколько позволяли наручники, и голос его стал тише. – Вам же нужны мотивы? Скажем так: мне просто нравится смотреть, как страдают другие. Как боль искажает их лица. Особенно... – Он запнулся, и ухмылка стала шире, – особенно если они красивые. Как тот рыжий из цветочного. Жаль, что я не успел.       Следователь поморщился, отложил ручку. – Ты знаешь, что тот, кого ты убил в переулке, был не твоей целью? – Спросил он ровно. – Просто парень с похожими волосами. Ты ошибся. – Ошибся? – Себастьян засмеялся. – Нет. Я просто разминался. Увидел красную голову – ну, думаю, почему бы нет? – Он пожал плечами. – Оказалось, не тот. Но убил я его так же чисто, как и любого другого. – Ты вообще понимаешь, что ты сделал? – Следователь повысил голос. – У тебя есть хоть капля совести?       Себастьян посмотрел на него пустым взглядом. В этом взгляде не было ни боли, ни раскаяния – только ледяная скука. Следователь не выдержал, отвёл глаза.       А Себастьян смотрел на него – и вдруг провалился в другое время.       Он был маленьким. Лет пяти, может, шести. Помнил серую квартиру, запах старого ковра и тиканье часов, которое раздражало его до дрожи. Он сидел на полу, между ног у него лежал дохлый жук – крупный, с блестящим панцирем. Себастьян раздавил его пальцем, потом аккуратно разорвал брюшко и смотрел, как вытекает тёмная жидкость. Интересно. Почему оно двигалось – а теперь нет?       Мать зашла в комнату, когда он уже перешёл к мухе. Увидела его руки, испачканные в чём-то липком, и замерла. Себастьян поднял на неё взгляд – ясный, безмятежный, с глазами, которые даже в детстве казались слишком тёмными и слишком... пустыми. – Что ты делаешь, сынок? – Голос её дрогнул. – Смотрю, что внутри. – Ответил он спокойно.       Она… Тогда просто вышла из комнаты. В коридоре долго слышались её шаги, быстрые, нервные. Потом она стала бояться его. Он видел это в том, как она избегала смотреть ему в глаза, как оставляла ему завтрак на столе, но садилась за другой конец стола, подальше. Это же был не первый раз, когда он убивал насекомых. Интересно, почему из-за того большого жука она отдалилась?       Отец пытался быть строгим и водил его к врачам. «Он просто странный, – говорили те после первых осмотров. – Дайте ему время».       Но время не помогало. Себастьян продолжал своё тихое исследование – сначала насекомые, потом мыши, которых он ловил в подвале. Однажды мать зашла к нему в комнату, когда тот забыл закрыть дверь, и увидела на столе распоротое тело дворового кота. Внутренности аккуратно разложены рядом, словно он готовил их к анатомическому атласу.       Тогда она закричала. Отец прибежал, увидел – и застыл. Себастьян помнил, как стоял в углу, слушая, как мать кричит: «Это порождение ада! Господи, что мы сделали? Он – не человек!»       А отец молчал, только сжимал кулаки, и в его глазах был не страх, а отвращение.       Психиатры. Белые кабинеты, мягкие голоса, вопросы. «Тебе нравится это делать?», «Ты чувствуешь вину?», «Ты понимаешь, что это плохо?»       Себастьян тогда не понимал. Он знал, что взрослые считают это плохим, но внутри него ничего не отзывалось. Было только любопытство. Но тогда он быстро научился притворяться: опускать глаза, говорить «мне жаль», обещать больше не делать. Врачи его отпустили, выписав успокоительные, которые мать скармливала ему с кашей. Он глотал их, улыбался, и ждал, когда можно будет снова пойти в подвал.       Он понял одну вещь: если хочешь выжить – не показывай, кто ты на самом деле. Внешне – будь как все, а внутри... внутри можно оставаться собой.       Из детства он вынес только одно чувство – то, что он особенный. Не такой, как эти люди с их слезами, их страхами, их дурацкой верой в добро. Он смотрел на них сверху вниз, как на муравьёв, которых можно раздавить или сохранить – по настроению. – Себастьян! – Голос следователя вырвал его из воспоминаний. – Ты меня слушаешь?       Он моргнул, возвращаясь в серую комнату, в запах кофе и бумаги. – Слушаю, слушаю. – Он усмехнулся. – Извини, задумался о хорошем. – Мы нашли шрам на теле убитого. – Следователь перелистнул страницу. – Буква «S» на рёбрах. Твоя работа?       Себастьян замер на секунду. Потом ухмыльнулся шире. – А, это. – Он почесал подбородок ребром наручников. – Это просто моя фирменная подпись. Это ведь тоже… В какой-то степени творчество, верно?       Следователь нахмурился, что-то записал. А Себастьяна же вновь откинуло в старые воспоминания.       Школа. Серые стены, звонки, запах мела и дешёвых булочек из столовой. Себастьян уже был «плохишом» – курил за гаражами, дрался с младшими, воровал сигареты из ларька. Учителя его боялись, сверстники – уважали или ненавидели.       Но обычные издёвки над обычными школьниками не приносило ему столько удовольствия. Всё это уже давно приелось и даже становилось в какой-то степени скучным.       Но потом появился он. Мальчишка лет четырнадцати – тонкий, с фиолетовыми прядями, которые он пытался зачесать назад, но они упрямо падали на лицо. Себастьян заметил его сразу – потому что тот был другим. Не как остальные жертвы, которые боялись и опускали глаза. В этом был какой-то странный, злой огонь, прикрытый маской безразличия. – Эй, ты, новый. – Окликнул его Себастьян на перемене. – Чего смотришь?       Пик тогда не ответил. Просто посмотрел на него – взгляд был колючим, но в нём мелькнуло что-то похожее на любопытство или даже интерес. Себастьян тогда не понял, но в ту же секунду почувствовал: этот мальчик – его. Или станет.       Он взял его в компанию. Сначала на шару – «подышишь с нами, посмотришь». Пик согласился, и Себастьян заметил, как тот постепенно меняется: сначала просто смотрел, потом начал участвовать в мелких делах, потом – в крупных. А через полгода Себастьян увидел в его глазах то, что заставило его самого улыбнуться.       Обожание. Чистое, детское, почти собачье обожание. Пик смотрел на него так, как никто не смотрел никогда. Словно он был солнцем, вокруг которого вращалась вся эта грязная, серая жизнь. Себастьяну это нравилось – нравилось чувствовать себя нужным, значимым. Он брал его с собой всё чаще, сажал рядом на скамейку, хлопал по плечу и говорил: «Ты – мой парень, Пик. Мы – одно целое».       Но он не любил его. Он вообще не умел любить. Для него Пик был как тот котёнок из подвала – интересный, красивый, но в конечном счёте просто вещь, которую можно сломать или сохранить. Когда он видел, как Пик тянется к нему за одобрением, внутри него просыпалось что-то другое – не нежность, а желание проверить, как далеко может зайти эта преданность.       Другие в группе, конечно, заметили. Заметили, что Себастьян слишком много времени уделяет новичку, что он смягчается рядом с ним. И зависть, и злость стали расти. – Ты чё, влюбился в этого щенка? – Спросил его однажды один из старших. ㅤㅤСебастьян усмехнулся, но внутри что-то шевельнулось – холодное, голодное. – Да нет. Просто... хочу посмотреть, как он сломается.       Они спланировали всё в тот вечер. Себастьян не возражал – он сам предложил. Сказал, что «малыш слишком много о себе воображает», что его нужно «поставить его на место». На самом деле ему просто хотелось увидеть тот момент, когда обожание в глазах Пика превратится в ужас. Когда он перестанет быть красивым, преданным псом и станет просто плачущим, грязным телом. И подобным он ещё никогда не занимался. Обычно он ломал людей по-другому. Именно поэтому в нём тогда разыгрался жуткий азарт.       И он сделал это. Смотрел, как Пик глотает не «ту» таблетку, как его тело обмякает, как другие хватают его за руки и за ноги. Слушал, как тот сначала пытается сопротивляться, потом – умолять, а потом просто плачет, не в силах сказать ни слова. Себастьян стоял в стороне, но когда подошла его очередь – он не колебался. Надрезал кожу на боку Пика, вырезая букву «S», и смотрел, как кровь смешивается с грязью на матрасе.       В этот момент он чувствовал то же, что и в детстве, когда распарывал брюшко котёнку. Любопытство. И никакой вины. – ...ты слышал, что я сказал? – Следователь устало посмотрел на него. – Слышал, слышал. – Себастьян очнулся. Ухмылка вернулась на лицо. – Вы про букву «S»? Я же сказал – это моя метка. Как клеймо на скотине. Он был моим – я мог делать с ним что хочу. И я сделал. – Но он ответил не про убитого, конечно. Мысли ушли немного в иное русло.       Следователь же молчал. В комнате висела тишина. – Ты не чувствуешь вины? – Спросил он наконец.       Себастьян посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В мутном глазу мелькнуло что-то похожее на сожаление – но не о том, что сделал, а о том, что его поймали. – Нет. – Честно ответил он. – Я чувствую только, что мне было весело. И что я хотел бы повторить. Но теперь уже не получится. – Он пожал плечами, звякнули наручники. – Таковы правила игры.       Следователь закрыл папку. Будет тяжело доказать, что он вменяемый и делал это не из-за каких-то психологических проблем с головой. Нужно было доказать, что Себастьян делал это просто ради веселья. – Мы закончили. Вас отведут в камеру.       Себастьян поднялся. Выйдя из комнаты, он на секунду задержался у двери, глядя на своё отражение в мутном стекле. Старый, потрёпанный, с сединой на висках и мёртвым глазом. Но внутри он всё ещё был тем мальчишкой, который смотрел, как течёт кровь из распоротого брюшка, и не чувствовал ничего, кроме тихой, ледяной радости. «Интересно. – Подумал он, шагая по коридору под конвоем. – Удалось ли мне оставить в Пике хоть что-то живое? Или я убил его так же чисто, как того котёнка?»       Ответа он не знал. И, честно говоря, ему было всё равно.       Суд состоялся через месяц. Себастьян сидел в клетке из пуленепробиваемого стекла, его лицо было спокойным, почти скучающим. Рядом с ним – двое конвоиров, за спиной – судья в чёрной мантии. В зале было душно, пахло лаком для волос и потом. Он оглядел присутствующих: следователь, которого он довёл до бешенства, адвокат, который почти не спорил, несколько журналистов в задних рядах.       И там, на скамье для публики – он. Пик. Сидел с тем самым красноволосым парнем, который держал его за руку. Себастьян посмотрел на их переплетённые пальцы, и на его лице мелькнула кривая усмешка. Кажется, он всё же не убил его окончательно.       Судья взял паузу, поправил очки и начал зачитывать приговор. Слова лились ровным, монотонным потоком: «За совершение особо тяжких преступлений, включая умышленное убийство, разбой, нападение... приговаривается к пожизненному лишению свободы...»       Себастьян слушал, не шевелясь. Внутри него не было ни страха, ни облегчения – только привычная, знакомая пустота. Он повернул голову и посмотрел на Пика в последний раз. Тот смотрел прямо на него – не с ненавистью, а с чем-то, что Себастьян не мог распознать. Слишком далеко, слишком сложно. – ...без права на досрочное освобождение. – Закончил судья.       Стеклянная клетка дрогнула, когда Себастьян поднялся. Конвоиры взяли его под руки, но он не сопротивлялся. Дверь захлопнулась. Себастьян шёл по длинному серому коридору, слушая, как звенят его наручники.       Он улыбнулся собственному отражению в стекле – ещё раз, в последний. И нырнул в темноту за дверью, которая вела в его новую, вечную тюрьму.       Где-то в глубине памяти мелькнул образ – маленький мальчик с лезвием в руках, сидящий над распоротым брюшком котёнка. И тогда, и сейчас он чувствовал одно и то же. Ничего.