Обещаю

      Вечер. Восемь. Комната, ковёр, кровать. Уголки мятой простыни забиты в расстояние между матрасом и царгами – заправлена наспех, нервно. Воздух. Сух и малость душит. Окно не открыть и с пятой попытки. Свобода для ветра: лишь щель. Сквозняк – нехорошо, так кто-то говорил, только давно ли. Шум. Нет – стук. То тук да тук, то кап да кап. Вода. Та, что в полузакрытом кране. Течь и ещё раз шум, но всё-таки уже другой: помехи на экране. Шуршат. Листва вот так же отзывалась, помнится, давно. Шарашит что-то этот звук сейчас, и мысли те, что где-то рядом каждый день витают, пробуждает, воспоминания теперь ко мне плывут точно на лодочке, взволновано качаясь. Ещё в неведении они, что времени прореха преподнесёт для них крушения судьбу: разбиться о буйки бушующих моих надежд. Поспешна участь, незавидна доля. Помнится с ним мне доводилось вспомнить наспех догонялки-классики. И как смеяться искренне и громко, обучился вновь, хотя и не был более ребёнком. Такой знаком лишь детям смех: сначала тих, по нарастающей всё звонче. Конечно, это ему тоже напоминать резон, но тогда ещё сердито, так чтоб не зазнался при наших встречах: будто роль "заботливый отец" – его венец. Но только вот позднее всё роднее твой мне силуэт, прощать эту оплошность стало проще. И помню чётко, будто виделись сейчас: улыбка тёплая, грубеет кожа пальцев, мигающие добрые глаза и голос, так спокоен тон, размерен тембр. Бусины я веры нанизал на нить единую дороги жизни нашей и общего пути. Там крест нам и нести. Розарий, чётки. Точно так как же они. Молитва тихо соскальзает с уст, но более того уже не помогает, и бремя – тяжкий груз. Невольно тереблю розарий: катаю шарик, вдруг рука дрожит, спадает дальше по декаде. На ощупь в горле ком.       Кап да кап. Тук да тук. Потух экран, не важен стук, теперь совсем темно, но страшно далеко не это: держать в руках его пальто мне откровенно тяжело. Нет оно не выскользает, больно крепко я держу: живой вцепился хваткой мёртвой. Сильнее прижимаю ткань к себе. Она одна теперь, в местах заплатки, где-то нить точит неосторожно, но отчего-то настороженно дышу. Сожму его покрепче, вот уже и весь дрожу и словно прячу за ладонями и будто, если отпущу, то выхватят да и присвоят. Хотя, а как же скрыть пальто рукою? Нет, эту погрешность мы отбросим. Оно же больше раз так в восемь. Тик. Подумать надо головою. Так. Да, если вспомнить, вовсе не моё оно, принадлежать поправу мне не может. От этих мыслей горечь возникает – подавляю. Но подавился, видимо, слезой. Одной, другой. Нет, их я утираю. Той же ладонью, которой мну пальто, на смену этой подержит ведь вторая. У меня их две, а вот пальто – одно. Зачем марать такую вещь напрасно? Она мне дорога. Дороже только он – уже закон негласный.       Одинадцать утра. Со временем из памяти стирается лицо и тёплые слова. Но образ твой останется – я знаю. Хотя бы это исполнимо, обещаю.