Объятья согревают лучше

***

Ледяной коготь зимнего воздуха ворвался в распахнутую дверь лаборатории Сэнку. Порывы ветра, словно невидимые духи, то и дело играли с краем занавески и меховой накидкой Гена. Каждый раз, когда он пытался сосредоточиться на монологе ученого, дрожь пробегала по его коже, словно морозные искры.

Единственным проблеском света в этой ситуации был вид на Королевство Науки, открывающийся из дверного проема. Несколько дней назад снег начал свой тихий танец, и теперь растительность была укрыта его верным белым покрывалом, предвещая зиму, которая обещала быть суровее предыдущей. Снежинки кружились в ветреном вальсе, опускаясь на уже пушистую землю, на ветви деревьев, словно усыпанные алмазами, и на крыши домов, превращая их в пряничные домики. Эта хлопковая жизнь вызывала в душе Гена сладостную ностальгию.

Размышляя об этом виде, Ген почувствовал эфемерность и вечность снега. Спустя три тысячи семьсот лет он продолжал возвращаться, год за годом, связывая его с современным миром, с воспоминаниями о белом городе, который он наблюдал в течение девятнадцати лет своей прежней жизни. Календарь Сэнку — он, казалось, предпочитал записывать дни, а не запоминать их — показывал 23 декабря, даже раньше, чем в прошлом году. И снова они встретят Рождество под снегом, хотя жители деревни Ишигами едва ли понимали тонкости этого праздника.

Впрочем, единственному, кто мог бы это понять, было все равно.

— Эй, менталист. Ты слушаешь вообще? Даже если бы Сэнку не поднял головы, Ген безошибочно почувствовал бы его взгляд, наверняка вызванный его молчанием и рассеянностью. — Нисколько, Сэнку-тян, — ответил он честно, с напевной интонацией и широкой улыбкой на лице. — Что ты говорил? — Я просил тебя дать мне медный купорос, — повторил ученый, указывая пальцем на круглый флакон с лазурной жидкостью, стоявший рядом с Геном. Он несколько секунд разглядывал сосуд, прежде чем взять его в руки. Жидкость завихрилась от его прикосновения, словно живая, не позволяя отвести взгляд. Прозрачная бутыль, сделанная из не слишком идеального стекла, круглая, как елочный шар, и наполненная небесной субстанцией, поразила его воображение. Робкий дневной свет, приглушенный облачным небом и падающим снегом, придал синеве медного купороса мягкое сияние. Одной этой смеси было достаточно, чтобы вдохновить менталиста. — Сэнку-тян, — пробормотал он, поворачиваясь к нему, не протягивая вожделенный флакон. — Эта бутылочка… — Кукуку, тебя тоже завораживает тот факт, что обезвоженный белый порошок медного купороса становится синим при контакте с водой? — спросил Сэнку, и его алые глаза вспыхнули энтузиазмом. Наступила ледяная тишина. Гену показалось, будто зимний ветер проник под его одежду. — Э-э… не совсем, — ответил он, собираясь с духом. — Мне показалось, это похоже на елочную игрушку. Рождество уже завтра, — продолжил он, указывая на календарь у входа в лабораторию. — Может, что-нибудь с этим придумаем, Сэнку-тян? — Ни за что, верни мне мой флакон, пока ты его не разбил, он мне нужен. Не потрудившись это сделать, Ген обернулся и принялся рассматривать другие сосуды в лаборатории. В химических реакциях, которые были совершенно за пределами его понимания — он просто доверял Сэнку, не вдаваясь в подробности — разные цвета, от приглушенных до ярких, украшали стол в пробирках, более или менее одинаковых по форме. Менталист вздохнул. — Все остальные готовят деревню к завтрашнему дню, а мы тут застряли, — проныл Ген. — Никто тебя не держит, — ответил Сэнку, не отрывая глаз от работы и выхватывая у него из рук медный купорос. — Можешь пойти и помочь им, им понадобится кто-нибудь из современной эпохи, кукуку. Действительно, несмотря на недостаток знаний о Рождестве, жители деревни были вовлечены в подготовку. Огромная сверкающая елка прошлого года пробудила их любопытство, и после рассказов современников о сути этого праздника все охотно согласились. В этом году они отметят Рождество. Так, как смогут. Менталиста охватили сомнения, и, чтобы согреться, он еще плотнее надвинул на голову шерстяную шапку. С одной стороны, идея принять участие в приготовлениях к празднику была более чем заманчивой, гораздо более, чем заниматься неизвестно чем в этой ледяной лаборатории, стоя на одном месте. Но с другой стороны, перспектива побыть наедине с Сэнку была столь же привлекательной. В конце концов, среди всех обитателей деревни им редко выпадала возможность побыть наедине — во всяком случае, по его инициативе. И хотя ученого это, казалось, волновало меньше всего, Гена это вполне устраивало. — Не говори ерунды, Сэнку-тян, я знаю, что тебе нужно мое присутствие, — заявил он. — Вот почему ты меня сюда притащил~ — Но сейчас ты мне бесполезен, менталист, так что сделай что-нибудь полезное. Сэнку не стал отрицать или оправдываться. Он никогда бы в этом не признался, но это была правда — он вполне мог попросить Хрома, что было бы гораздо логичнее. Но он этого не сделал. С некоторых пор он обнаружил, что зовет именно Гена, когда ему кто-то нужен. Иррациональное чувство. Необъяснимое и нелогичное, которому он, наконец, перестал сопротивляться. Чем больше он будет сосредоточен на будущем Королевства Науки, тем лучше для него, в конце концов. — Эй, что это ты делаешь? На лице ученого появилась гримаса раздражения, вызванная отсутствием ответа. Его зрачки сузились от удивления, позволяя его алым радужкам сиять еще ярче. Он наблюдал за быстрыми движениями Гена, который хватал разные предметы и собирал их на столе, занимавшем большую часть комнаты. Неужели его посетило научное озарение, как это иногда случалось? В конце концов, это было возможно. Ген мог показаться легкомысленным человеком, когда они впервые встретились больше года назад, но сам факт того, что он перешел на его сторону, покинув Цукасу, доказывал, что, несмотря на свою беззаботную и поверхностную натуру, он был далеко не дураком. Возможно, он начал понимать привлекательность науки. Несколько металлических реек, которые обычно служили опорой для лабораторной посуды, были собраны в некое подобие пирамиды. С течением времени надежда увидеть, как Ген делает что-то полезное и значимое, таяла. Он быстро хватал пробирки, едва не расплескивая их содержимое, даже перемешивал их каждым движением, а его губы издавали звуки блаженства и веселья. — Что ты делаешь, менталист? — снова спросил Сэнку, начиная терять терпение. — Та-да! — воскликнул Ген, отступая, чтобы дать ему возможность рассмотреть свой шедевр, с широкой улыбкой на губах. Прикрепленный к подставке, которая обычно удерживала стеклянные шары, вертикальный железный стержень поддерживал другие, перпендикулярные и более короткие по мере подъема. Флаконы разных цветов, которые прежде занимали стол, были прикреплены к этому импровизированному держателю с помощью зажимов, что вызвало у Сэнку полное недоумение. — Что это такое? — спросил он осторожным тоном, отражающим его смятение. — Твоя лаборатория выглядела такой пустой, Сэнку-тян. Я подумал, что мы могли бы украсить ее к Рождеству~ — Это не объясняет, что это должно быть, — ответил он, указывая на импровизированную пирамиду. — Ну, это же елка, очевидно. Я бы мог добавить свой шарф в качестве гирлянды, но тогда мне будет холодно! — Единственное, что тут очевидно, это то, что ты все испортил. В следующий раз, когда мне понадобится медный купорос, я достану его сам, — вздохнул ученый, почесывая ухо, как он обычно делал. За время, проведенное рядом друг с другом, Ген научился читать его между строк. В конце концов, это обычное дело для менталиста, но именно поэтому он мог уловить слабое свечение на поверхности его алых глаз гораздо лучше, чем кто-либо другой. Хотя Сэнку постоянно твердил, что его интересует только наука, Ген знал лучше, чем кто-либо другой, насколько глубоко внутри, на грани бессознательного, он ценит отношения и вещи, составляющие их мир. Тот простой факт, что год назад он притворился невежественным, зажигая огромную елку в канун Рождества, говорил сам за себя. Гену оставалось лишь зачарованно наблюдать, как удивление почти незаметно озаряет его черты, прокладывая легкие морщинки на лбу, как губы грозят расплыться в едва уловимой улыбке, а из ноздрей вырывается облачко теплого дыхания, сквозь тихий смех, который он уже не в силах сдержать. Упрямый фитиль, заслонявший лицо, едва заметно подпрыгнул, и по украдкой брошенному подмигиванию можно было догадаться, что он, вероятно, щекочет его. Ледяной порыв ветра, более яростный, чем все предыдущие, ворвался в лабораторию, чтобы обжечь кожу и вернуть менталиста в реальность. Несколько снежинок проскользнули внутрь и медленно опустились на пол, стол и импровизированную елку, чтобы тут же бесследно растаять. Эфемерные и вечные, как сама зима. Больше не было слышно ни шума, ни криков — верный знак, что все ушли наряжать гигантское дерево. И только теперь, осознав, что они одни, менталист невольно сглотнул. Сжатые кулаки, спрятанные в рукавах, напряглись, как и челюсть, когда он встретился взглядом с лицом, оказавшимся так близко. Слишком близко. Ген не мог вспомнить, когда между ними осталось так мало места, — он был слишком занят тем, что пытался прочитать в каждом, даже самом невинном жесте Сенку. Взгляд, который они удерживали, каждый не желая первым его прервать, говорил сам за себя. В обычных обстоятельствах Ген, вероятно, потрудился бы убедиться, что они одни. Но зимняя тишина, лишенная малейшего намека на человеческий голос, заставила его потерять всякое терпение. Как и взгляд Сенку, который цеплялся за его собственный. Тяжелый от смысла, заряженный таким количеством эмоций, что заставил его лицо озариться простой, искренней улыбкой. «Всегда можно притвориться, что это омела, а не елка из колб», — прошептал он, указывая большим пальцем на свою пирамиду из стекла. Знакомая ухмылка снова тронула губы ученого, превращаясь в улыбку еще более соблазнительную, чем все те, с которыми болтолог тщетно пытался бороться. «Это лишено всякого смысла, менталист, мы даже не под ней». Если бы он не обращал внимание на каждую деталь, как он это делал всегда, Ген, вероятно, пропустил бы слабый румянец, только что проступивший на его щеках. Тонкий, почти неуловимый, он был красноречивее любых слов. И тогда, с несвойственной ему нежностью, его пальцы ухватились за меховую подкладку пальто Сенку, чтобы притянуть его еще ближе. И прежде чем он успел осознать, все пространство между ними исчезло, начиная с их губ. Жадные и робкие, нетерпеливые и неуверенные; в самой сладкой и нежной близости.

Эфемерные и вечные, как снег.