это любовь, дурак

Для Кисы всё началось по-настоящему только после Игоря. Точнее, началось по-настоящему плохо. Со Спилбергом было проще. Возможно из-за юношеского чувства справедливости. Или, может, из-за того, что он не видел самого попадания — не успел проследить за пулей. Какая-то невидимая грань спасла его от кошмаров, от мыслей, которые лезут в голову, как тараканы — противно, навязчиво, будто чужие. Тогда он всерьёз думал, что дело в его хладнокровии. В мужестве. В том, что он умеет быть непоколебимым — это же ведь он надавил на Мела не соглашаться, даже если бы режиссёр вывалил перед ними пачку денег и предложил всё уладить по-быстрому. Не в деньгах же дело, когда вопрос стоит о чести. Да и Спилберг… Он видел его всего пару раз. Один раз тот орал на кого-то на площадке — типичный режиссёр с мудацкой манией величия. Второй раз трахал Анжелку. Ни одна из этих встреч не оставляла в груди чего-то тёплого. Ни привязанности, ни сочувствия. Да и убивающийся влюбленный Мел казался куда важнее. В ту ночь, лёжа в темноте, уставившись в потолок, он сухо подытожил: «Заслужил». И на этом поставил точку. Но с Игорем… С Игорем всё оказалось не так просто. Коктебель и городом-то назвать было как-то неловко… ПГТ, и то, наверное, авансом, — скорее для пущего статуса, чтоб не так обидно звучало. Место, где большинство сначала рождаются, а потом — никуда не уезжая — дохнут. Пару тысяч населения, и все на одну-единственную школу. Грех кого-то не знать, особенно если тот попадался на глаза хотя бы раз. Не то чтобы они с Игорем были близки. Очевидно, что нет. Но он его видел. На день города, в главном парке, где вечно воняет жареными шашлыками и пивом из пластика. В этом ебучем злополучном «Корале», где всё и началось. В гипермаркете, между полками с сухариками и дешёвым алкоголем. И именно поэтому забыть его теперь — как выковыривать стекло из пятки. Медленно. Больно. Бесполезно. Перед тем как Хэнк выстрелил, Кису будто кто-то в бок ебанул — не кулаком, нет, чем-то изнутри. Резко, под рёбра. Как будто там, внутри, вздрогнула и вцепилась надежда. Он обернулся. На автомате. Почти на вере. Зачем — хуй его знает. Наверное… наверное, надеялся. Что Хэнк… ну, блядь… Хэнк же. Не кто-нибудь, а тот самый ментёныш, который с самого начала был против второй дуэли, который бубнил про ответственность, про тупость всей этой идеи и вообще почти ебаный голос совести — он что-то придумает. Что скажет что-то, шагнёт вперёд, крикнет. Остановит. Кудинову хотя бы руку отведёт. Да хоть что-нибудь. Он хотел встретиться с его глазами, этими чистыми, ледяными, почти всегда осуждающими, но честными. Хотел увидеть там страх, колебание, человечность, сука — хоть что-то. Но когда он повернулся — встретил не взгляд с голубыми глазами — не было в них ни страха, ни сомнений. Не кивок. Не даже дрожащие пальцы. Вместо этого он увидел, как поднимается рука – прямая, уверенная. Как будто с пультом от телека стоит. И курок, плавно, как в замедленной съёмке, спускается вниз. Как всё вокруг будто замедляется, но сам Хэнк не тормозит ни на секунду. Игорь что-то пиздел. То ли оправдывался, то ли снова срывался на высокопарный бред — никто уже не слушал. Только вот Хэнк, похоже, слушал. Или не выдержал. Или просто… сорвался. Выстрелил. Без паузы. Без объявления. Без предупреждения, как будто вырубили звук, свет и воздух одновременно. Секунда. Две. Хуй знает, сколько прошло. Но ощущалось — как вечность. Падающее тело. Песок, клубами поднимающийся вверх. Брызги крови на скале и растекающиеся у ног — так ало, будто в кино. Только это не кино. И Хэнк, смотрящий на свой пистолет, как будто только что проснулся. Как будто кто-то чужой держал его пальцы на курке. Как будто и не он только что. Будто просто оказался ближе всех. А теперь — всё. После всё было как в каком-то психоделическом кино. Даже не кино — кислотный сон с размытыми краями, где ты вроде как здесь, а вроде уже и нет. Признаться, Кису так не штырило даже на самых отборных таблетках Гендоса. А тут — ни с того ни с сего, без подготовки, без страховки настоящие эмоции, чистейший адреналин, который ударяет в голову так резко, что всё остальное — как будто на паузе. Не чувствуешь ни того, как ледяная ткань намокает, когда пытаешься оттолкнуть дохлую лодку, ни того, как она подламывается под руками, тяжелеет и тянет вниз. Ветер — злой, ноябрьский — режет по коже, как лезвием, а ты будто не в теле. Остаётся только звон в ушах. Настойчивый, как сигнал тревоги, который никак не выключить. Было даже как-то странно сейчас пытаться вспоминать, как это всё происходило. Вероятно, диссоциация достигла своего пика в тот момент, когда он привязывал булыжники с ногам бармена и руки, будто бы не его, а компьютерного персонажа, тряслись настолько, что казалось будто бы дергались мышечные текстуры на багованной модели в старой видеоигре — всё неестественно и с запозданием. Он смотрел на это как бы изнутри, но не из своей головы — скорее, как зритель, подключённый к чужому экрану. Тремор пошёл не просто от пальцев — будто бы рука решила сбросить систему и зависла где-то между судорогой и жизнью своей собственной. Глаза щиплет, слёзы текут, а моргнуть невозможно — будто веки залили строительным лаком и забыли. Ветер по лицу — единственное, что подтверждает: ты не в симуляции. Всё остальное — как из сна, в котором тебе дают контроль над персонажем, но забывают включить звук и вибрацию. Даже собственное дыхание чужое, как будто кто-то орёт в твою грудную клетку изнутри и очень хочет выбраться. Верёвка жжёт руки, и он сначала думает — это просто неприятно. А потом тепло между пальцами, липкое, и всё становится понятным: опять кожа, опять мясо, опять кровь. Конечно. Кто бы сомневался. — Блять, Кис, быстрее, что ты там, блять, делаешь?! — орёт Гена так близко, что чувствуется его слюна на шее. Киса оборачивается, видит глаза Мела. Огромные. Как будто кто-то увеличил им зрачки в фотошопе и забыл вернуть обратно. Хэнк, напротив, смотрит на руки Кисы. Или на труп. Или на кровь. Не суть. Во второй раз за жизнь Киса думает, как странно таскать мёртвого человека. Он вроде бы и лёгкий, и тяжёлый одновременно. Как баганый реквизит в старой игре: поднять можно, а положить куда хочешь — нет. У него своя внутренняя физика, независимая от логики. Холодная нога не слушается, а плечо будто намеренно застревает. Они переворачивают Игоря в воду. На секунду всё становится красным, а потом волны начинают стирать это, как фотошопом по слою. Киса смотрит на отражение заката и думает: пиздец, время для эстетики выбрал. Кудинов держится на честном слове, и то на чужом. Остальные, кажется, тоже не в кондиции. Только Гена ещё изображает из себя человека, который умеет держать ситуацию в руках, и кричит на всех подряд, чтоб не застревали и не подвисали. Кисе больно держать весло. Верёвка врезалась так, что солёная вода жжёт, как спирт. Он поворачивает голову — Хэнк всё ещё пялится на его руки. Ну да, понятно, бармен был не тот человек, чтобы у Хэнка поехала крыша. А вот он сам — вполне. Хотелось на него гаркнуть: «Хватит пялиться. Помочь хочешь — помогай». Но Хэнк опередил — взял весло, а второй рукой сжал его ладонь. Кровь уже тёмная, густая, и теперь у них с Хэнком общие пальцы и общая вина. Очень романтично. Они гребут в молчании. Только плеск воды, чужое дыхание и чайки где-то вдалеке визжат, как будто прикалываются. “Вот это символизм”, думает Киса. Берег приближается. Слишком быстро. А вместе с ним — всякие неловкие штуки вроде слов, разговоров и объяснений. Гена выпрыгивает первым, хлопает по борту — спешит, как будто за спиной не труп, а таймер. Хэнк вылезает за ним, потом помогает и Кисе. Глаза у Мела всё такие же: огромные, в них нет ни одной мысли, только ужас и пустота. Как у ребёнка, которому не объяснили, что игра закончилась и началась реальность. Только вот никто не может точно сказать, где одна заканчивается. Дальше всё пошло в лучших традициях нервного срыва и ситкома без смеха за кадром. Неслись через полгорода, как будто участвовали в тревожном забеге на приз имени “где, блядь, он вообще жил?”. Улицы, фары, дома — всё сливалось в одну размытую линию, как будто Киса играет в GTA от первого лица, но у него залагал геймпад, и камера живёт своей жизнью. Он вроде двигается, что-то говорит, но всё это — не его. Моделька анимируется, звуки идут, а сознание смотрит на это со стороны. Квартира Игоря оказалась такой же странной, как и всё происходящее: чужая до скрежета зубов, как будто случайно зашли в дом NPC: мебель стоит криво, запах не его, обои слишком спокойные для происходящего. Бродили там как герои плохо написанного квеста, пытались “замести следы”, хотя Киса толком не понимал, что конкретно они заметали. Следы чего? Жизни? Смерти? Хэнк, как будто родился с дипломом мента, тут же запретил ему прикасаться к чему бы то ни было. “Кровь, следы, улики” — вот это всё, с выражением лица, как будто он разруливал ситуацию, а не просто тоже паниковал, только в более стильной упаковке. Киса послушно встал в угол, официально признанный “лишним объектом в сцене”, медленно сканируя квартиру глазами, как будто искал кнопку “выход”. Хэнк, тем временем, орудовал одной рукой — той, которая не трогала Кису. Вторая, видимо, все ещё была покрыта корочкой ужаса. И только когда стало очевидно, что “куча сгоревших нервов” — это не роль с пользой, он подошёл к Кисе. Пытался не смотреть прямо, фокусировался где-то в районе стены и полки с книгами, и вот так, почти шёпотом: — Пошли потом ко мне. Киса завис. В его голове мгновенно прокрутились картины: они сидят у Хэнка на полу, играют в приставку, пьют чай и делают вид, что у них не было трупа в лодке. Монополия. Уют. Труп. Диссонанс. Всё это выглядело настолько абсурдно, что он чуть не рассмеялся. “Ну и ну,” — подумал он, — “официально худший first date в истории”. Но он всё равно кивнул. Потому что идти одному домой — это даже не плохая идея, это целый психологический триллер, который он не заказывал. В какой-то момент Гена махнул рукой — мол, хватит. Всё, конец этой бездарной имитации логистики. Видимо, даже он сам уже не понимал, что ещё можно вытащить из этой квартиры, кроме моральной травмы. Если бы у них был чек-лист «что забрать у умершего бармена», можно было бы поставить галочки: холодильник — вычищен, одежда — собрана, техника — изъята. Квартира осталась как после зачистки спецназа: формально чисто, но как-то подозрительно тихо. Киса в какой-то момент всерьёз ожидал, что они начнут выносить обои. Кудя, пробудившись из анабиоза (или вероятнее: вернувшись из коматозного путешествия по своему внутреннему аду, где, судя по лицу, он разговаривал с духом Игоря), в какой-то момент даже нашёл в себе силы забрать зубную щётку. Зубную. Щётку. Киса даже не знал, что делать с этой информацией — аплодировать, обнять или вызвать психиатра. Глубоко личное, интимное, очевидно бесполезное, но зато как это хорошо вписывалось в образ человека, уехавшего в короткий отпуск. Или, ну, такой… очень-очень длинный. Теперь и без того чужая квартира стала ещё и… как бы это назвать… стерильной. Как будто Игорь тут не жил, а просто временно лежал. Они буквально вытерли его с поверхности земли, соскоблили, как наклейку с двери: без следов, без контекста. Ни запаха, ни рубашек на спинке стула, ни даже пыли на мониторе. В этом была какая-то жестокость — как будто они не просто вынесли вещи, а вычеркнули Игоря вообще. Всё, что несли, напихали в огромные чёрные пакеты. Картина торжественная: пара уставших долбоёбов, тащащих чужую жизнь в полиэтилене. Медленно двинулись к базе. К счастью, Игорь не баловал себя панорамными окнами в центре города, и снимал квартиру где-то на задворках Коктебеля, ближе к “у нас тут даже Wi-Fi не ловит”, так что до базы было рукой подать. Но Гена, как всегда, остался Геббельсом логистики и скомандовал: “Мел — иди метров на пятьдесят вперёд и чекай, не идут ли за нами”. Что — кто? ФБР? Опечаленная мать Игоря с пневматом? Киса подумал, что вообще-то шансы наткнуться на кого-то в два часа ночи, в будний день, в промёрзшем Коктебеле — минимальны. Ну правда, кому хочется гулять в это время суток, кроме убийц, поэтов и грустных бомжей? Потом вспомнил про пьяного проповедника, подумал: "А ведь он бы, наверное, мог”. Хотя он, вероятно, даже и обрадовался бы им. Всё-таки, по тем обрывкам, что рассказывал Кудя, у них был какой-то свой, странный, но тёплый вайб, что тот даже готов был Баранову выдать за Илью (хотя её честь, выходит, по итогу защитил Хэнк — надо будет поздравить потом). На базе костёр вовсю хрустел чужими жизнями. Скинули туда вещи Игоря — бумажник, флешку с абсолютно точно ненужной порнографией 2011 года, и даже носки, в которых, возможно, обитал его дух. Гендос пообещал, что когда всё догорит, сбросит пепел в море. Типа, пусть, мол, вещи бармена воссоединятся с ним... и со Спилбергом. Так что теперь у него в Чёрном море — своя криповая братская могила из потерянных душ и потерянных предметов. Надежда оставалась только на то, что за один ноут и единственную зубную щетку как-нибудь между собой договорятся. Костёр щипал глаза, но приятно сушил мокрую одежду, которая к этому моменту уже пахла не жизнью, а, скорее, жизнью после жизни. Все стояли в неловком полукруге, как на школьной линейке по обмену взглядами. Смотрели, как тлеет чужое — молча, без драмы, но с каким-то почти священным охуением. Киса поднял глаза и наткнулся на Хэнка, который смотрел на него упрямыми, но пустыми глазами. Тот в ответ наклонил голову едва заметно в сторону — не столько «пора уходить», сколько «пора не быть здесь». Киса кашлянул, потому что из всех социальных механизмов у него лучше всего работал только кашель, и наклонился к Гене: — Чё дальше? Тот сначала посмотрел на него, как будто услышал вопрос на китайском. Потом, медленно, как будто его внутренняя операционная система перезагружалась, выдал: — Вы, пацаны, валите. Я тут досижу. Костёр досмотрю, потом уже сам. Всем вместе с утра по улицам шляться — это уже хоррор уровня ВГТРК. Если кого-то встретите — говорите, бухали. Желательно со вчерашнего июля. Они пожали друг другу руки. Ну, точнее, все друг другу — а Киса снова остался с руками, к которым никто (кроме Хэнка, видимо) не стремился. Эти кровавые конечности всё сильнее ощущались как самостоятельная часть драмы, может, даже со своей репликой. Попрощались быстро, всухую. Никакой тебе дружеской пафосной финалки, просто мимоходом, шепотом: — Давай. И всё. Вышли в ночь. Огонь трещал, будто всё ещё хотел что-то сказать, но ему, как и Кисе, давно никто не давал слова. Киса поймал себя на мысли: неплохой был бы тост. Если бы это всё было пьянкой. Или хотя бы днём. Киса волочится за Хэнком — тот чешет вперёд как зомби с похмелья: глаза пустые, кожа белее ванной кафельной плитки, будто его уже кто-то отключил и забыл включить обратно. И вроде бы должно быть страшно — ну, пиздец, очевидно же, что всё пошло не по плану — но внутри как-то даже спокойнее. Потому что у Хэнка дома пусто. Родители укатили с Оксанкой в Севастополь на соревнования — Боря выдохнул это, как будто олимпийский рекорд поставил. И слава яйцам. Можно прийти. Можно остаться. Всю дорогу Хэнк оставался впереди. Слишком целенаправленно, чтобы это было просто из усталости. Скорее, как будто пытался убежать от взгляда. От Ваниного. Киса аж начал гадать, что именно он там так боиться увидеть: осуждение? Злость? Отвращение? Знает же, что ничего такого там и подавно нету. Ни морализаторства, ни праведного гнева. Максимум — кривой смешок и пара нелепых шуток про то, как у них всё через жопу. Сложно было собрать из происходящего хоть какую-то цепочку. Мысли — спутанные, вырванные из контекста. Как только переступили порог, всё навалилось — усталость, тупая, как кирпич по затылку. Адреналин уходит — а за ним приходит глухой, тяжёлый шум, будто кто-то поставил в голове гудение на максимум. Даже не эхо — просто шум, как от старого холодильника в коммуналке: постоянный, глухой, неотключаемый. Одежда — солёная, промокшая, вонючая — впивается в кожу и будто бы становится частью тела. Квартира вроде как пустая, но они всё равно сливаются в спальню Хэнка. Та, конечно, с обоями а-ля “плакал дизайнер, умер маляр”, но сейчас — святыня. Надёжная крепость. Включают только лампу на столе, и то не потому что романтика, а потому что страшно. Свет — как разоблачение, высветит всё то, о чём молчат. Да и на кой хрен палиться: в Коктебеле только слепой не заметит “подозрительно” (как описал его Хэнк) горящее окно посреди ночи. Киса отмечает, что такими мыслями начинается паранойя, но копать сейчас в это нет ни сил, ни желания. Киса стаскивает с себя штаны, которые давно пора бы выкинуть в костёр — если бы не было риска поджечь весь дом. Они воняют морем, гарью, чужой жизнью, и липнут к телу, как плохие воспоминания. Пока он их отдирает, чувствует, как взгляд прожигает спину и следом в поле зрения приземляются сухие, чистые вещи. Подача — на уровне горничной из дорогого отеля. Только вместо "Сэр, пожалуйста" — с другого конца комнаты доносится: — Можешь в душ первым. Великодушно, спасибо. Горячая вода льётся, как будто пытается стереть с него весь вчерашний трэш — кровь, гарь, смерть, и прочую психологическую шелуху. Моет башку трижды: первый — по накату, второй — из чувства долга, третий — из тихой истерики. Остановиться сложно. Химозный шампунь Оксанки пенится, как будто хочет компенсировать свою мерзкую отдушку клубничного пластика. Но запах костра не уходит, а волосы становятся будто чужими. Как будто Игорь, скотина, ещё и постскриптум оставил — крест тебе, Кисуля, носи с честью свою карму. Вообще-то несправедливо. Не он его убил. Не он его вещей касался. А в итоге почему-то Ваня ходит, как ходячий алтарь по Игорю. Ну и ладно. Если из всей возможной жопы ему достался только стойкий запах трагедии — он, в общем-то, не жалуется. Когда вываливается из ванной, Хэнка в комнате уже нет. Сердце ёкает — чисто по инерции. Может, не стоит начинать с туалета, а сразу выглянуть вниз: что там на асфальте под седьмым этажом? Но паника на минималках заканчивается, когда блондин выходит из родительской спальни с перекисью и бинтом. Киса косится на него вопросительно. Типа: «Чел, это ты собрался лечить бармена? Серьёзно? Не рано (в смысле, по часам), и не поздно ли (в смысле, его уже, возможно, караси оплакивают)?» Но Хэнк смотрит в пол и молчит так, как будто репетирует немое кино. И слава богу, Киса не успевает начать свой стендап: Боря берет его ладони и начинает их перевязывать с видом школьной медсестры. Ну вот и всё. Романтика пошла по полной. Тут-то и приходит осознание, что, может, всё это и правда удачное первое свидание. Ну, оригинальное же. Без свечей, зато с кровью. И, главное, никто не убежал. По факту, из всех, что ему выпадали — это, пожалуй, даже ничего: с привкусом апокалипсиса, зато с заботой. Никогда — никогда — они не избегали глаз друг друга так, как когда стояли на лестничной клетке, спустя пару часов. Оба курили. Ни слова. Ни взгляда. Киса все пытался отгадать, что в нём так пугало Борю, когда тот затушил сигарету о небольшую пепельницу на подоконнике и начал показывать всем видом, что готов идти обратно в тепло. Лежали они тихо целую вечность. Киса отчаянно пытался заснуть, но выходило слабо. Да хоть бы уже в телефон позатыкать, а тот до сих пор лежит в куртке (дай бог вообще пережил морскую соленую воду). Хэнк неподвижно сжался рядом и, если тот заснул, Киса точно не будет его будить и просить вместе найти какое-то дело. Пусть хоть один из них отдохнёт и сбежит от реальности. Хоть и ненадолго. Когда он смиряется с тем, что не заснет, на узкой, видавшей всякое полуторке Бори, совсем тихо, почти неуверенно, будто не Хэнк, а кто-то другой, маленький, испуганный звучит: — Кис… Светать ещё не начало. За окном висела глухая тьма, как будто мир не спешил просыпаться, будто решил дать им ещё пару часов до того, как реальность ударит по лицу настоящим осознанием. Киса не отвечает сразу. Было страшно, если честно. И за то, что Хэнк может сказать, и за то, что он может не сказать вообще нихуя. Оба варианта положат начало осознанию всего произошедшего и навсегда изменит их жизни. Он вглядывался в темноту, пытаясь выцепить хоть какой-то силуэт. Хэнк лежит на спине, глаза застывшие в белом потолке, но непонятно, пытался ли блондин отыскать в нём тайный смысл и ответы, или всё это время всматривался внутрь себя.. Киса видел, как у того медленно двигался кадык, и как он с трудом сглатывал, будто проглатывал комок, который никак не хотел идти вниз. Казалось, он хочет что-то сказать, но язык будто приклеился к нёбу. — Я не специально… — почти шёпотом выдохнул Хэнк, голос еле слышный, хрупкий, как тонкая ниточка. — Знаю, — Кис ответил сразу, без пауз, словно пытался удержать слова, пока они не разбежались. Помедлив, но не дождавшись никакой реакции, продолжил. — Этот Игорь — мудак ещё тот. Он специально так пилил, доводил до края. А если бы не ты? Сейчас бы Кудя, наверное, мариновался на дне в обнимку со Спилбергом, это было бы лучше, по-твоему? Ты его так-то спас. Хэнк молчал. Очень долго. Лишь его дыхание звучало неровно, будто внутри что-то кололо, мешая спокойно дышать. Каждое слово, кажется, вытягивалось из глубин с болью, как заноза, которую нельзя вытащить без слёз. Киса поймал себя на мысли, что тот ощутимо близко, вытяни руку — и непременно уткнешься в теплое твердое плечо. На импульсе почти так и сделал, но голос Хэнка вытащил его из этих размышлений. — Я его убил, Кис, — наконец выдавил он, слова вырывались с таким усилием, будто отрывал что-то от себя. — Я, блять, убил. И тогда наступила тишина. Не та неловкая, что хочется перебить, и не тяжёлая, от которой трудно дышать — она была огромной, как океан, который медленно заливает тебя водой, и ты тонешь, без сопротивления, без слов. Киса молчал. Не потому что не знал, что сказать. Просто всё, что могло прийти в голову, казалось слишком маленьким, слишком пустым, чтобы хоть как-то унять эту боль. — Он смотрел на меня, — продолжал Хэнк, почти не шевелясь. — До самого конца. Не знаю… ненавидел? Испугался? Ему было всё равно? Не знаю… но он смотрел. Он сглотнул опять. И опять — как нож в горле. — И теперь это всё тут, — он ткнул пальцем себе в висок. — Каждые пару секунд, снова и снова. Киса выдохнул, медленно, почти со свистом, будто отпускал тяжесть. — Да он и не человек был, — тихо сказал брюнет. — Просто кусок говна с руками. Он специально так пиздел, чтобы вывести тебя. Ты ж видел, как он на Кудю смотрел? Как будто искал, где сломать. — Я не Бог, — почти прошептал Хэнк, — чтоб решать, кто человек хороший, а кто — плохой. — Ну слава богу, — улыбнулся Кис, стараясь сделать голос чуть легче. — С Богом мы тут бы все давно уже в землю легли. В тот момент Хэнк впервые чуть дёрнулся. Появилась слабая, болезненная усмешка, как зубная боль — не радость, а просто знакомая реакция, почти родная. Наступила пауза. Другая, не такая пустая, а живая, почти теплая. Киса вроде как и не смотрел, но на самом деле — глаз не мог оторвать. Потому что если уж глянуть по-настоящему — всё, конец, утонет. В этом лице, в этих глазах, в этой вине, что будто сочится из-под кожи, будто с него самого стекает. Но и отвернуться — тоже нельзя. А вдруг именно в этот момент он скажет что-то важное? Или не скажет. Или дрогнет как-то по-особенному, и всё станет ясно. И Кис упустит. А этого он себе позволить не мог. Он тянет руку. Не решительно — аккуратно. Как будто к чему-то, что может сломаться, если слишком резко. Пальцы касаются плеча — сквозь футболку, пропахшую сигаретным дымом, Киса чувствует жар кожи. Такой, что передаётся через ткань. Такой, что напоминает: живой. Хэнк не отстраняется, только дыхание у него сбивается. Как будто с этого прикосновения он понял, что до этого всё ещё падал, и только сейчас чуть-чуть притормозил. — Я, наверное… не смогу это развидеть, — сказал Хэнк, совсем тихо. Киса кивнул, даже не заметив этого. У него тоже это всё перед глазами. Всё как на плёнке: кровь, лица, голос. И это состояние — как будто что-то внутри порвалось, и теперь не сшивается. Хэнк поднимает руки к лицу, закрывает глаза ладонями. То ли пытается отгородиться, то ли выдавить из головы всё, что там застряло. Или вообще — выдавить глаза к хуям. Киса медлит. Долгую секунду дышит в воздух, который как будто сжался между ними. Потом медленно тянется — не резко, не спасать, не утешать. Просто кладёт ладонь на его запястье. Не тянет. Не давит. Просто — рядом. Кожа у Хэнка горячая. Или момент такой. Неясно. Но Кисе будто обожгло пальцы. Хэнк замолчал на минуту, потом чуть громче, чем раньше, выдохнул: — Я не знаю, как бы я один с этим остался. — Мне тоже… — он замялся, и не закончил. Хотел добавить, что кто-то рядом нужен, но на самом деле не сказал. Зачем? Хрен с ним. Слабость — это когда слова вываливаются наружу, а не когда просто молчишь и терпишь. Тишина. Снова. Хэнк не двигается, но в теле у него всё ходуном — это Киса ощущает. Он рядом, он горячий, и он держится из последних сил. — Я с тобой, — тихо сказал Киса. Даже не подумав. Просто — как факт. — Можно… — начал Хэнк и тут же осёкся. Снова сглотнул, как будто слова рвали горло. А потом почти шёпотом, совсем тихо, будто не он, а кто-то другой, совсем не Хэнк: — Можно… обними меня? Киса зажмурился. Внутри всё сжалось, как будто воздух стал тяжелее. Хотелось провалиться сквозь кровать, сквозь пол, вниз — туда, где ничего не чувствуется. Не потому что не хотел — а потому что хотел так сильно, что страшно. Потому что правда была в том, что он сам больше всего хотел, чтобы рядом кто-то был. Чтобы кто-то взял и не отпустил. Чтобы можно было не быть сильным, не быть весёлым, не быть «Кисой», а просто — быть. И в этом «можно?» Хэнка было что-то такое, от чего внутри всё отозвалось. И сразу — жар. Как будто кожа предательски вспыхнула, от шеи до груди, соединяя веснушки в одно большое, пылающее пятно. — Давай, — сказал он. И подвинулся ближе. Обнял неуверенно. Сначала одной рукой. Потом второй. Хэнк уткнулся в грудь. Не плакал. Просто лежал и дышал — тяжело, нервно. Киса гладит его по спине. Медленно. Молча. И чем дольше держит, тем больше понимает — Хэнк не единственный, кому сейчас страшно. Но если страшно вдвоём — чуть легче. В комнате было тихо. Где-то там, за окном, уже начинал просыпаться город. А они — ещё нет. Всё как в кино. Только не в экшене с погонями и взрывами, а в такой тихой, полусонной мелодраме, где герой ходит в свитере на размер больше, а музыка играет через плёнку. Вроде бы узнаёшь кадры, но не уверен — как старая кассета с детства, которую ты вроде и сто лет не видел, а она, оказывается, у тебя в голове жила всё это время. Хэнк у него в руках — тёплый, какой-то почти невесомый, мягкий, как будто и не тот Хэнк, что умел пробить кулаком стену, а его призрак из сна, только не пугающий, а наоборот — как плед, как дом. Настолько родной, что аж не по себе. И странно приятно. Даже раздражающе приятно. За окном начинает светать. Не пафосно и не кинематографично — просто серое небо решает, что хватит темноты. Где-то около семи. Город ещё дрыхнет, ты — уже почти сдался. Это то самое время, когда сон приходит не как благословение, а как подстава — ловит, когда ты расслабился. А ты расслабился. Потому что Боря дышит ровно, будто специально, чтобы убаюкать. Киса закрывает глаза и в какой-то момент кажется: это вообще не его жизнь. Или не сейчас. Или не тут. Где-то между. И от этого чуть легче. А потом он просыпается. Один. Конечно, блять. Комната остыла. За окном унылый дождик долбит в стекло, как будто хочет стучать до тех пор, пока ты не проснёшься по-настоящему и не вспомнишь, кто ты, где ты, и почему не в кино. Киса лежит ещё немного: комната пустая, запаха Хэнка почти не осталось, и из-за этого почему-то обидно. Потом всё же встаёт. Из кухни — звук: шипит что-то на сковородке, чайник пытается вскипеть. Домашние звуки. Почти нежные. Почти невозможные. Они пьют чай. Слов — ноль. Ни тебе драм, ни признаний. Ни «извини», ни «спасибо». Только чай и тишина, в которой оба делают вид, что ничего такого не было. Каждый по своей причине. Каждый — с осторожностью хирурга, чтобы не зацепить эту ночь и предыдущий день, как будто они — рана, которая может снова открыться. Потом Киса плетётся домой. Медленно, как старик, по утреннему городу, в котором всё пропитано туманом и мелким дождём, и в котором воспоминания висят в воздухе, как сигаретный дым — не видно, а дышать мешает. Весь следующий день он спит будто в бреду. Сны — бессвязные, тревожные, и всё крутится вокруг Игоря — нахуй это всё. Вдобавок таблетки, которые он тянет уже не первый день, начинают отпускать, и вместо облегчения сны становятся еще более болезненными, как будто кто-то играет с его мозгом на излом. Он просыпается в поту, футболка прилипла к коже, волосы слиплись, а комната пахнет затхлым, влажным воздухом — вчерашним дождём и затёртой старой мебелью. Мама уже ушла на работу — пыталась разбудить, увидела его жар, испугалась, что он простыл, и решила оставить одного. Походу, заболел, пока они толкали эту ебучую лодку. Он лежит на спине и тупо таращит глаза в потолок — в эти трещинки и тени от светильника на столе, которые будто специально для него нарисовали. В голове начинают ворочаться мысли про Хэнка, и не просто так, а как будто кто-то тихо шепчет: «С ним, сука, было легче». Не просто легче — а как будто легче дышать, легче не думать, легче молчать. Вот так сидишь — и молчишь, и не паришься. А теперь вот считаешь эти ебаные трещинки на потолке, будто это последние нормальные вещи на свете. Это странно — думать про какого-то парня, будто он был подушкой безопасности или тихим убежищем. Можно сказать «ну нахуй» и отмахнуться, но эта мысль всё равно прилипла. Смешно, потому что как будто сам себя подслушал — и теперь не знаешь, смеяться или плакать. Признать, что вчера чуть не съехал с катушек, и единственное, что спасло — это просто его молчание рядом. Вот такая у тебя жизнь, блять. Он еле тянется к заначке на тумбочке — руки дрожат, но движутся будто на автопилоте. Вытаскивает маленький пакетик, достает белую таблетку, кладёт под язык. «Сейчас станет лучше», — думает. Но легче не становится. Таблетки будто переключают на другую волну — эмоции крутятся, воспоминания режут, как занозы. Раньше проблемы были — с деньгами, учёбой, ссорой — и хоть как-то их можно было решить. А тут — смерть. С ней никак не справишься. Он затягивается дурью, надеясь унять пульсирующую боль в голове, но только закручивает петлю. Паранойя поднимается, как волна, и накрывает с головой. Это не просто дурь — в его голове словно война. Каждый шорох — враг, каждое дыхание — предательство. Мир будто перевернулся: все вокруг против него, даже он сам — предатель. Страх расползается, как тёмная слизь, обволакивает, давит. Пытается вдохнуть, а воздух будто намазан на бетон — липкий, грязный и тяжёлый. Стоит у раковины, льёт холодную воду на лицо, руки дрожат, вода стекает по шее. Проходит час или два, а может и больше — трип начинает сдавать. Сердце бьётся как бешеное, будто хочет вырваться из груди, но в голове начинает появляться какой-то порядок. Туман рассеивается, мир возвращается на место, становится чуть понятнее, чуть реальнее. Он садится на кровать, слушает тишину, которая режет сильнее любого шума. Ноги ватные, тяжёлые, но внутри постепенно нарастает что-то вроде решимости. Надо идти к Гене. Надо быть с кем-то. Потому что одному совсем хуево. Хотелось бы к Хэнку, но с ним как-то странно. С одной стороны — спокойно, будто можно просто лежать и не думать ни о чём. Но с другой — слишком спокойно, так, что в голове начинают крутиться какие-то странные, непонятные мысли, которые хочется спрятать подальше. Такое ощущение, что если бы всё было ещё тише, то внутри начнут рождаться какие-то чужие чувства, которых лучше не трогать. Слишком мало (много) пространства для них. Понимает — лучше пока держаться подальше от Хэнка, дать мыслям утихнуть. А то с таким чувством легко заблудиться, особенно когда голова ещё не совсем в порядке. Так что пока — избегать, не думать и не пытаться понять, что это вообще было. Быстро строчит Гене: «Ты где?» — в ответ — «На базе, как всегда». Ну, разумеется, Кисы мог бы и сам догадаться, но лень — двигатель прогресса, или как там. Натягивает куртку и вываливается на улицу. Холодный дождь бьёт по лицу, словно кто-то решил смыть с него всю эту липкую ночь и немного привести мозги в порядок. Он глубоко вдыхает этот бетонно-солевой воздух и чувствует, как в голове наконец просыпается хоть что-то напоминающее ясность. Вот же, кажется, с Хэнком он перестарался — вышел на улицу, и глупые мысли как рукой сняло. Видимо, просто надо было меньше сидеть дома и не строить из себя внутреннего затворника с дипломом по драматургии. За руль байка садиться не решается — совсем не то состояние. Вместо этого медленно плетётся к базе. В глубине мозга, там где обычно хранится остаток здравого смысла, идёт такая тихая потасовка: с одной стороны — хочется увидеть Хэнка, посмотреть ему в глаза, спросить, как тот спит (лучше бы сказал, что плохо… желательно, чтоб предложил снова с ним переночевать). С другой — странная, мутная неловкость, которую он никак не может объяснить. А неловко-то почему? Ничего такого не было, и это самое «ничего» ещё больше заставляет мозг глючить.