Пожалуйста, отпусти.

Саша вскакивает с холодной испариной на лбу и упавшим куда-то в пятки сердцем. Которое, судя по ощущениям, разлетелось при падении вдребезги, разбившись на десятки тысяч осколков, безбожно ранящих поломанный внутренний мир. -Блять,-выдыхает Бенкендорф сквозь стиснутые зубы, уронив голову в ладони, закрыв глаза и боясь их открыть.-Пожалуйста, господи, пожалуйста, хватит мне сниться, это уже невозможно, пожалуйста,-стонет он рваным, плачущим полушёпотом, и по плечам, переходя на лопатки, бежит дрожь. Простыни и одеяла на матрасе, лежащем на полу, сбиты беспорядочным образом, спутавшись в какое-то абстрактное и бесформенное бельевое месиво. Так бывало, когда случались кошмары, и он бился во сне как в бреду, куда-то в пустоту лихорадочно говоря сквозь бессознание чужое имя в ужасе. Бенкендорф оглядывается назад, смотря на стенку, выкрашенную в блёкло-зелёный, и больнично-белые батареи. Шестерёнки в голове после резкого пробуждения сбивались с привычного ритма и перекатывались, стараясь попасть на нужное место, по пути устраивая нечто безумное в поломанном "Внутри"–кажется, это и называют чем-то вроде помешательства. Он не верил. Хоть убей, нутром своим не верил до последнего, что всё действительно закончилось. Что любимого человека на этом свете нет, что его больше никогда не взять за руку, что он сейчас где-то в потерянном раю среди таких же застреленных оптимистов. Но не здесь. Не у этой стенки, не у этой тёплой батареи, не на этом матрасе рядом с ним. Это не укладывалось в голове и било куда-то под дых, не давая набрать воздуха в лёгкие. Картинка кошмара перед глазами оставалась дрожащим зноем, потихоньку рассеивалась, но не отпускала в своей разбитости эмоций и образе. Хуже, гораздо хуже любого блокбастера, любого хоррора, любого действия любого психоделика. Александр видел многое, что могло бы превратиться в страшный сон–кровь из перерезанных на шее артерий, разбитые лезвием головы, перестрелки на пустырях, тела, погибшие во время терактов. Работа обязывала, он привык. Но цикличная депрессивная сказка оказалась сильнее. *** Дача. Сочная зелень вишен и отцветающие медленно яблони, бетонная дорожка, усеянная цветами по бокам, синяя крыша соседской дачи, чирикающие в деревьях воробьи. Родное с детства место: после–особо милое сердцу. Из-за него. Ведь они провели здесь не один вечер. Бенкендорфу плохо во сне–та же временная ветка, лишь другое пространство и место. Горе не отпустило, лишь немного сойдя на "нет" из своей острой фазы. На телефон приходит сообщение из телеграмма–до боли знакомая аватарка, до боли знакомый никнейм. Дрожь пробивает всё тело, холод бьёт по всей коже и охватывает органы внутри. Он же умер. Он не может написать тебе, Саша. Мёртвые не пишут эсемесок, идиот. Но он впивается жадно глазами в строчки, дрожащими пальцами открывает чат, разбивает сердце о твёрдый каркас костей. "Саш, я жив, со мной всё в порядке, не переживай вообще. Я в безопасном месте, не в городе просто. Я тогда просто сыграл, актёром побыл, инсценировка, понимаешь, проверка. Не было никакого суицида, и не будет. Отсиделся просто без связи и интернета, помотал всем нервы, и всё. Кстати, я думаю, нам нужно встретиться, будет, о чём поговорить. Ты чего, так долго плакал, что ли? Да перестань, ничего серьёзного же не произошло. Не хочешь видеть меня–хорошо, я исчезну. Хотя, кажется, ты клялся мне в своей любви, Саш." Бенкендорф сбито дышит, борясь с адским падением давления и плотно обхватившей рёбра невралгией, пытается не потерять сознания. Ты умер, идиот. Тебя больше нет. Это всё сон, не может этого быть. Телефон падает из рук, экран, показывающий сообщение, разлетается вдребезги, и Саша просыпается. Кошмар циклично повторяется из раза в раз, лишь с изменениями некоторых деталей, иногда–места. Но костяком и сутью своей не меняется. Показывает, что любимый человек жив. Обманывает, делает больно, колет, выжирает–но жив. Саша проводит внешней стороной вспотевшей ладони по лбу, содрогаясь в судороге, и упирается взглядом ещё какое-то время на помятые простыни и пустое место на двуспальном ложе. Через какое-то время он выходит в коридор и тусклую кухню, в такой же серый и потускневший бескрасочный мир. Волна воспоминаний сшибает, закручивая как в игре в жмурки с завязанными глазами–и не отвертишься. Он до боли помнит каждое движение, каждое слово, каждый повадок и привычку. Как на этой же кухне его обнимали со спины, мешая готовить, как раздавался звонкий смех, заставляя жить, как обставлялся свечами стол и всё в мире становилось неважным на это время. Саша упирается руками на столешницу, роняя голову ниже плеч. Твоя любовь умерла. Ты видел тело. Тебе остаётся только принять. Тот пистолет, оставленный на столе, был погрешностью. Но уже поздно. Отпусти, Саш. Голос в голове успокаивающе шепчет, переплетаясь с уже год как умершим. -Пожалуйста,-Бенкендорф всхлипывает, и плечи вздрагивают, отдавая в закрытые глаза.-Пожалуйста, Коль... Отпусти меня.