Другой исход

Взгляд пустых синих глаз направлен в одну точку. Тело жалобно ныло от боли, стонало, пытаясь добиться от своего обладателя хоть какой-то реакции, но ничего. Лололошка не помнил, что было вчера и позавчера. Имело ли это вообще хоть какой-то смысл? Сердце внутри тихо стучало, вторя слову «да», пока мозг говорил: «нет». Лололошка только помнил, что приходил Тадмавриэль. Вот только, когда это было в последний раз? Боль в спине и рёбрах указывала на недельный срок, хотя прошло в разы больше. Он это заслужил. Заслужил всё, что с ним сейчас происходит. Казалось в голове до сих пор звучал гулкий стук капель крови о металлический пол. Кап. Кап. Кап. Потом было затишье, которое не спасало. Лучше бы на него вновь накричали, чуть ли не придушили, но вместо этого тишина и безжизненное тело. Он вновь убил. Он врал себе, что непривычно это делать, пока на руках было столько крови, что не помогло бы спрятаться от реальности сдирание кожи ногтями или ножом. Сейчас врать было попросту некому. От самого себя не спрятаться, не скрыться, как и от собственного мозга, который играл против него. Он шептал угасающему здравому рассудку о несуществующем спасении в виде алкоголя или смерти. Только не было сил даже на это. Лололошка просто лежал и надеялся, что умрёт от голода или обезвоживания, даже если это не так. Ему нужно было хоть во что-то поверить, за что-то переживать, чтобы перестать тонуть в омуте из собственных чувств. Каждый вздох казался проклятьем. Пыткой. Наказанием. Даже когда всё жгло внутри от сломанных рёбер, Лололошка просто надеялся, что осколки ему проткнули лёгочные мешки. Это было не так. Он просто засыпал, хотя скорее терял сознание, а потом приходил в себя. Реальный мир, облитый серой краской чередовался с непроглядной тьмой и пустотой. В ней было лучше. Потому что он не видел себя, своё отражение, не смотрел каждую секунду на свои руки. Казалось под ногтями до сих пор находилась запёкшаяся кровь, а руки вязли в багровой луже. Однако стоило моргнуть - и всё пропадало, как наваждение. Всё казалось одним единым, непрерывным кошмарным сном, который рассеется утром, оставив после себя лишь горько-солёный вкус боли и слёз. Правда Лололошка лишь чувствовал вкус собственной крови. Губы давно перестали заживать, так как он снова и снова их кусал, сдирал кожу, казалось даже отрывал куски мяса после чего следовала боль и минута спокойствия. Сердце, почти живое стучало, нехотя перекачивали кровь по венам и артериям. Конечно оно живое, раз и он живой. Хотя лучше бы не был. К сожалению, мозг не позволял убить себя, не позволял предаться секундной слабости . Он позволял только страдать, хотя в начале этого бесконечного пути пытался оправдать своего обладателя. Мозг всегда так делает, чтобы человека не гложило чувство вины, чтобы было легче пережить тот или иной этап жизни. Тут было иначе. Ему нет ни оправдания, не прощения. Даже собственное жалкое животное существо внутри него это понимало. Убийство друга – худшее решение в его жизни. Казалось раньше это можно пережить, но теперь стадия принятия находилась от него по ту сторону баррикады. Он разбил об эту баррикаду костяшки, содрал кожу и сломал пальцы, но она не дала ни единой трещины. Она возвышалась над ним грозной непреодолимой стеной, излучающей могильный холод. И чем дольше Лололошка на неё смотрел, тем выше она становилась. Из груди в такие моменты вырывалось что-то похожее на жалобный хрип и сипение, потому что голосовые связки не успели восстановиться после криков в пустоту. Они эхом отбивались от стен бункера и возвращались к нему, заставляя внутренне задрожать. У его ног лежала гусыня. Она спала, положив себе голову на спину. Её белые перья чуть топорщили. Последние дни она не шипела вовсе, лишь с сочувствием смотрела чёрными бусинками на него. Животные всегда такие. Они чувствуют, что хозяину плохо и стараются разделить с ним эту ношу. Лололошка же надеялся, что гусыня даже не пыталась это сделать. Он не хотел, чтобы ей было плохо из-за него. Тогда ему стало бы ещё хуже. Стало бы ему в принципе легче хоть когда-нибудь? Вопрос риторический. Лололошка снова провёл рукой по металлической решётке в полу, цепляясь кончиками пальцев за каждый острый край и выступ, слегка оглаживая шляпки кнопок и болтов. Это дарило ощущение реальности на короткий миг вместо прострации. В этот момент он перестал плыть по бесконечному солёному океану, ударяясь о скалу реальности. Лололошка будто просыпался от долгого сна, выныривал и жадно хватал ртом кислород, снова начиная тонуть. Только через минуты две до него доходило, что он сам себя душил. Собственные руки всегда так незаметно сдавливали шею. Оставляли на ней багровые следы, иногда синяки. Давление пропадало, но легче не становилось. На лёгких и горле всё равно была удавка, ошибка, собственное решение, как терновый куст, впивающийся шипами в кожу. Из-за этого ноги сводило судорогой - и они с силой ударяли по решётке с лязгом. А потом снова было тихо. Лайя не появлялась с момента убийства Вальдхара, словно растворилась в небытие. Ещё никогда ему не хотелось так сильно услышать унижения в свою сторону от неё, как сейчас. После таких слов ему было бы плохо. Он уверен. Однако внутренняя боль нашла бы выход в слезах, которых не было. Они закончились слишком давно, из-за чего мозг не мог выхватить определённый временной промежуток. Иногда он вставал. Было это редко. Лололошка лишь бесцельно ходил по бункеру, уставая лишь от двух шагов. Путь от медицинского блока до улицы казался и вовсе невозможным. Ноги дрожали, подгибались и роняли бренное тело на пол. Желания в такие моменты попытаться справится и идти дальше уносились галопом под стук копыт за горизонт. Дальше была снова потеря сознания на короткий миг. Всё смешалось в одну единую и неразрывную единицу измерения. За угасанием не следовал просвет. Просто было чуть ярче, чем обычно. В бункере ничего не ломалось. Как ещё одно наказание. В таком случае было бы проще умереть от удара тока, кислородного голодания или утопления. Но всё работало исправно. Противно пищало и гудело, ударяя молотом по воспалённому мозгу, прокатываясь острой болью куда-то в височную и затылочные доли. Лололошка даже не морщился, лишь шипел и негодовал где-то внутри. Даже не он. Негодовал старый Лололошка внутри него. Он сам ничего не испытывал и не хотел испытывать. Так было бы проще. Зияющая пустота и ничего кроме неё. Ни эмоций, ни чувств. Пустое тело. Пустая оболочка – сосуд. Сосуд, который могут наполнять чем угодно, пока он не обретёт желание освободиться от оков. Если бы так кто-то сделал, то Лололошка был бы не против. Всяко лучше, чем на автомате прокручивать в голове чужую смерть. Лололошка еле повернул голову в левую сторону. Его взгляд плавно проскользнул, как скатился, по поверхности белой тумбочки, на котором лежал скальпель. Он отбрасывал причудливые белые блики по своей поверхности. В голове перестаёт звучать рой из сбивчивых мыслей. Появляется лишь одна единственная. Долгая. Громка и навязчивая: Убей себя. Она слишком чётко отпечаталась в голове. Лололошка опёрся о стену, чтобы встать. Колени подогнулись под весом собственного тела. Мир перед глазами поплыл и рассыпался на тысячу частей. Голова закружилась в водовороте, пока лёгкие от натиска сердца на них жалобно заныли. Шаг. Ещё шаг. Мир вновь пошатнулся, вынуждая прижаться к стене, как к защитной опоре и костылю. Онемевшие пальцы схватились за скальпель. Холодный метал будто обжёг кожу. Лололошка крутил его из стороны в сторону, смотря, как играет его отражение. «Скоро все закончится», - пронеслась быстрая мысль в голове. Металл скользнул вверх, к коже, которая всё ещё прикрыта окровавленным и грязным шарфом. Лололошка раздражённо оттянул его вниз. Силы вновь появились на этот очередной короткий миг слабости из тысячи. Он нервно сглотнул вставший ком в горле, когда нож коснулся шеи. Грудная клетка нервно дёрнулась в каком-то отчаянном припадке. Лололошка встал напротив зеркала, впервые за столько дней, смотря на своё отражение. Бледные черты лица, растрёпанные волосы, покрасневшие от слёз мешки под глазами. Выглядит жалко. Скоро это закончится. Мысли эти нисколько не утешали, но от них становилось легче. Очки где-то валялись на полу с разбитыми стёклами. Захотелось, чтобы его спасли, прижали к себе. Однако этого не будет. Кому он нужен? Лезвие прижалось к горлу посильнее. Кожа раскрылась и разошлась в стороны. Кровь тоненьким горячим ручейком потекла по ключицам и с плечами. Ну же! Кричало что-то внутри него, пока он медлил, пока не мог воткнуть скальпель в горло, проткнуть его насквозь. Пальцы предательски задрожали, а глаза защипали слёзы. Лололошка перекатывался с ноги на ногу. Он посмотрел на потолок в надежде, что остановит слёзы. Горький ком сдавил горло, из-за чего из груди вырвался жалобный всхлип. Совсем тихий и жалкий. Захотелось зажать рот. Он не должен плакать, не должен жалеть себя. Лололошка всего этого не достоин. Никогда не был. Всё что он делал, так это приносил проблемы, неприятности, делал и так печальную ситуацию патовой. Пальцы сильнее сжали ручку скальпеля, прижали к горлу и… - Лололошка, ты готов отвязаться? – раздался голос Малецки за его спиной, после чего скальпель с лязгом упал на пол.