Под ветвями омелы

Себастьян был всерьёз уверен, что его наказало провидение. Двадцать третьего декабря одна тысяча восьмьсот девяносто второго года он, в одной рубашке и жилете, выбежал в холодный снежный вечер из влажной духоты “Трёх Мётел”, пьяный от огневиски, мокрый от пота и разгорячённый от негодования. Оминис, за которым он выбежал, был полностью одет, разве что чуть менее пьян и жутко зол. – Я повторю тебе ещё раз, что не флиртовал с ним, а сказал ему убрать от меня свою грёбаную руку! Чёрт возьми, у тебя что теперь, тоже какие-то проблемы со зрением? Как ты вообще мог... Знаешь, что? Я возвращаюсь в замок, а ты можешь оставаться здесь, если хочешь. Себастьян, прекрати! Какого дьявола я должен это выслушивать? Но Себастьян не собирался ничего прекращать. Он продолжал стоять на морозе под ярким, колючим светом звёзд и ругаться с Оминисом – человеком, которого любил больше всего на свете, – из-за того, что приревновал его к проклятому Айзеку Куперу, который за минуту до этого поспешил ретироваться из паба, поняв, что принял не самое удачное решение в своей жизни этим вечером. Проснувшись сегодня утром и воскресив в памяти прошедшие события, Себастьян понял три вещи. Во-первых, объятие за плечи действительно не было невинным – Айзек был явно заинтересован в Оминисе, Себастьяну не показалось. Во-вторых – и это было самое главное, – Оминис был явно не заинтересован в Айзеке, а заинтересован он был в том, чтобы дождаться Себастьяна с двумя стаканами от барной стойки. И в-третьих, Себастьян был болен. Проснувшись утром двадцать четвертого декабря у уже не спящего Оминиса под боком и не сумев пожелать ему доброго утра из-за куда-то пропавшего голоса, Себастьян с чувством раздражения и досады на самого себя осознал, что стал жертвой одного из волшебных вирусов – сказалось нахождение раздетым на зимнем воздухе. – Себастьян, прекрати трясти меня и объясни уже, наконец, в чём дело! Я сказал тебе перестать! С помощью пера и бумаги Себастьян поведал ему, что произошло, после чего попытался таким же образом извиниться, но Оминис, всё ещё злясь, только отмахнулся от него. Да, он был покаран за свою ревность, это точно. Сейчас они с Оминисом сидели за столом в лучащимся праздником, но практически пустом Большом зале – почти все студенты отправились на Рождество по домам, к родным. Себастьян проткнул вилкой жидкий желток яичницы и принялся размазывать его по тарелке, скривив губы в безрадостной ухмылке. В Хогвартсе осталось совсем немного тех, кому тоже некуда было деться на это счастливое время, как им с Оминисом. Он на минуту отвлёкся от своего занятия и окинул взглядом зал, оценивая их компанию на праздничные дни: Прис, Уизли, Пруэтт, Натсай, Хобхаус, Шарлотта и Артур. Элио видно нигде не было, но Себастьян знал, что она тоже осталась в замке. Вот и все семикурсники – выжившие герои со следами вчерашних возлияний на лицах, заторможенно жующие завтрак среди ярко украшенных елей, заколдованных свечей, летающих под потолком, и пестрых гирлянд. В зале было тепло, но Себастьяна едва не колотило из-за озноба от проклятого вируса несмотря на то, что он надел два свитера. Он вернулся к немилосердному ковырянию яичницы-глазуньи; настроение у него было паршивое, есть не хотелось (что для него было крайне нетипично), к тому же, у него сильно болело горло. – Съешь хотя бы овсянку, – услышал Себастьян голос Оминиса. – Её должно быть не так неприятно глотать. Себастьян послушно принял из его рук тарелку и зачерпнул кашу ложкой. Всё должно было быть не так. Это было их первое Рождество в качестве пары; они с Оминисом должны были проснуться сегодня в объятиях друг друга, лениво и сонно целоваться в кровати, обмениваясь несвежим после сна дыханием и позволяя невинным ласкам перетечь во что-то большее. Поцеловаться под омелой, покататься на коньках на льду замерзшего озера, пошататься вместе по Хогсмиду, устроить битву снежками. Вечером они бы поужинали, обменялись подарками и провели вместе волшебную ночь, и звёзды сияли бы в небе только для них двоих. Но Себастьян не был бы самим собой, если бы все не испортил. Об утренних шалостях и говорить было нечего после вчерашней ссоры, затащить Оминиса под пушистые ветви омелы над самым входом в Большой зал он, разумеется, ни за что бы не посмел, а все активности на улице, которые они запланировали, теперь не придётся осуществить: холодный воздух, пусть даже из окна, вызывал у него жуткие приступы кашля и заставлял его нос неистово течь, а когда Себастьян кашлял или сморкался, у него из ушей вылетали горсти пушистого снега. – Нет, Себастьян, мы никуда не пойдём. И как ты собрался кататься на коньках, мне интересно? Из-за просто открытого окна у нас в спальне теперь два сугроба, и оба из твоих ушей. А погода была просто отличная. День выдался морозный, ясный и яркий; лучи холодного, словно золото, зимнего солнца проникали внутрь через большие окна, разливаясь по всему Большому залу и заставляя сверкать все, что в принципе обладало такой способностью. Вчера Оминис не выгнал его к себе в кровать и просто молча позволил ему улечься рядом несмотря на то, что был глубоко обижен на него, а сегодня Себастьян не может сказать хотя бы “прости”, даже шёпотом – он пытался. Мадам Блэйни осмотрела его и сообщила ему хорошую и плохую новости. Хорошая была в том, что вирус не вызывал тяжёлой болезни и не был заразен. Плохая же была в том, что для него не существовало лечения – нужно было просто пить много горячего, чтобы смягчить боль в горле, и ждать, пока все пройдёт само. Мадам Блэйни сказала, лучше станет уже через три дня. Уже через три дня… – Слепой и немой – восхитительно. Ну, хотя бы целых три дня ты не будешь нести всякий вздор. Себастьян положил в рот последнюю ложку овсянки и отодвинул от себя пустую тарелку, испытывая к остаткам каши у себя во рту почти что отвращение, достал из кармана жилета носовой платок и высморкался, плотно прижимая его к носу. Гордо проигнорировав чей-то сдавленный смешок, раздавшийся после того, как хлопья снега вырвались из его ушей, он быстро скомкал носовой платок в руке и применил очищающие чары. В этом деле нужно было проявить определённую ловкость: проморгаешь – и сопля с ехидным хихиканьем вырвется из платка и убежит в недры замка. Одна такая, упущенная Себастьяном, уже где-то бегала. Ну, он не знал – он в первый раз болел этим вирусом. Мадам Блэйни сказала, это ещё ничего, потому что есть вирус, от которого с лица убегает целый нос. Вместе с соплями. Себастьян шмыгнул и перевёл взгляд на Оминиса, которому пришлось добавить к процессу меланхоличного пережёвывания кекса процесс невозмутимого отряхивания снега с плеча. Как же им теперь быть? Когда они проснулись сегодня, Себастьяну пришлось описать Оминису, что произошло, на листе бумаги, и пихать этот лист ему в руки вместе с его палочкой, чтобы он прочитал. Просто замечательно, что с помощью своей палочки Оминис мог ещё и читать. Но постоянно общаться таким образом? Да даже будь у него то самое заколдованное перо, это слишком неудобно. В конце концов, они оба просто устанут от этого. Себастьян уже перебрал в голове возможные варианты: зелье, позволяющее двоим общаться, не раскрывая рта, варить дольше недели, хотя Себастьян и знал, как; волшебных ушных червей у него тоже не было. Ещё он знал, что существуют специальные магические руны, а ещё… Тут его осенило – точно! Элио говорила ему, что профессор Гарлик дала ей какие-то редкие бобы в благодарность за оказанную услугу. Якобы эти бобы позволяют тому, кто их съест, открывать свои мысли для другого – нужно всего лишь коснуться человека. Значит, если он достанет эти бобы, они с Оминисом смогут общаться! Надо найти Элио и попросить её о помощи; наверняка она не откажет, да и он в долгу не останется, – она-то знает. Ладно, хорошо. Себастьян осторожно отхлебнул горячий чай из чашки и покосился на красивое, но мрачное лицо человека, которого он любил. Оминис был явно всё ещё зол на него – оно и неудивительно, после такого-то. Дело было в том, что Себастьян прекрасно знал, как ведёт себя иногда. Он был не идиот, разум его не был помутнён и он всё отлично видел, но никак не мог остановиться и перестать делать то, что делает. Однажды Себастьян случайно подслушал разговор Гаррета Уизли с новенькой девушкой, которая перевелась к ним на последний год обучения из Шармбатона. – Оминис? Оминис Гонт? Мне жаль, милая, но, боюсь, он уже занят. Не советую тебе даже пытаться, потому что… Рассказать тебе, что произошло с бедным Лоуренсем, когда он попробовал флиртовать с ним? Давай-ка только переместимся в Хогсмид – за кружкой сливочного пива разговаривать ещё приятнее, а потом я покажу тебе деревню. Кстати, кто-нибудь говорил тебе, что у тебя совершенно очаровательный акцент? Себастьян усмехнулся про себя и качнул головой. Уизли он и есть Уизли. На самом деле, ничего такого с Лоуренсем не произошло: Себастьян просто предложил самоуверенному засранцу себя в качестве оппонента в первом раунде состязаний Дуэльного клуба, и очень постарался отделать его так, чтобы Лоуренс понял – это личное. Оминис говорил ему перестать валять дурака, говорил ему, что это уже не смешно, и Себастьян очень хорошо понимал, что он прав, но просто не знал, как остановиться. Его раздражало даже когда кто-то говорил с Оминисом чересчур, как ему казалось, дружелюбно, не то что начинал пытаться флиртовать с ним. Таких случаев, к счастью, было немного, и тем не менее их оказалось достаточно, чтобы они оба поняли, что у Себастьяна есть определённые проблемы. Оминис удивлялся, с чего вдруг он стал таким неуверенным в себе, и он был прав – Себастьян действительно был неуверен в себе. То, что из-за всего того дерьма, что он натворил и продолжал творить, он может остаться один, пугало его чуть не до рвоты. Конечно, у него были ещё друзья, Люкан и Элио, например, но… Нет, нет. Он сжал руку в кулак, впиваясь ногтями в кожу, затем сделал большой глоток из чашки и поморщился, прижав руку к груди – он обжёгся, было больно, но иногда только физическая боль помогала ему не думать о ней. Потом, это потом, не сейчас. Сейчас у него были проблемы более насущные. Да, Оминис не раз прощал его. Он простил ему предательство, ложь, равнодушие, пренебрежение, он простил ему, чёрт возьми, даже убийство, и согласился быть с ним после всего этого. Он не скупился на слова любви, он был внимателен и заботлив, однако Себастьяну было мало этого. Ведь ему всегда мало, всегда недостаточно – он всегда хочет больше. Просто вдруг в жизни Оминиса, который всегда был только его другом, который всегда был только для него, как что-то само собой разумеющееся, стали появляться другие люди, а самое главное, Оминис стал их в свою жизнь впускать. И Себастьян не хотел, как бы дерьмово это ни звучало, чтобы кто-то вставал между ними даже просто для того, чтобы поболтать о погоде, потому что он боялся. Найти кого-то лучше Себастьяна было дело вовсе не трудное, и мысль о том, что Оминис, узнав других людей, поймёт наконец, что он такое, приводила его в ужас. Он боялся, что Оминис поймёт – он – это яд, отрава, от которой нужно держаться подальше, рядом с которой не стоит даже дышать, если хочешь жить. Страх того, что Оминис уйдёт от него, найдёт себе кого-нибудь получше, оставив его одного, следовал за Себастьяном неотступно, словно собственная тень, и эту тень, отбрасываемую его уродством, он мог не видеть лишь на короткое время, когда уходил в темноту. Себастьян знал, что это не выход, знал, что этой гадкой ревностью только отталкивает Оминиса дальше от себя, но он ничего не мог поделать. Не знал, что ему делать. А теперь он даже не мог попросить у него прощения как следует. Себастьян вздрогнул от неожиданности, когда движение руки рядом с ним прервало его мысли. Оминис дотянулся до его чайной чашки и приподнял её, взвешивая. – Выпей еще чая, мадам Блэйни сказала тебе пить больше горячего. Себастьян допил оставшийся чай, и Оминис тут же наполнил его чашку снова. Он слегка прикусил язык, чувствуя, как вина мёртвым грузом давит ему на плечи. Несмотря на их ссору, Оминис продолжал заботиться о нем. Себастьяну хотелось закричать. “Что тебе еще нужно?” – в отчаянии спрашивал он сам себя. “Он любит тебя, ты ведь видишь, так успокойся”. Однако никакие слова и поступки не могли разбить ледяные стены страха, которые он воздвиг вокруг себя – страха того, что настанет день, когда Оминис встретит человека более достойного его любви и стараний. Не то чтобы Себастьян думал, что никогда больше никого не найдёт – у него было достаточно очарования для того, чтобы не провести остаток дней в одиночестве, – но он просто не хотел никого другого. Увидев его любовь, Себастьян понял, что ему больше никто не нужен; он любил Оминиса всем своим чёрным сердцем и был невозможно счастлив с ним, он никогда даже не думал, что может быть настолько счастлив. Мысль о том, что может случиться так, что он потеряет и Оминиса тоже, была невыносима. Каждый раз, как она приходила ему в голову, Себастьяну хотелось содрать с себя кожу. Может, это было глупо, но Себастьян чувствовал, что между ним и Оминисом есть связь, и едва ли не такая же сильная, какая была у него с ней. И если Оминиса не станет, что тогда останется от него самого? Себастьян сглотнул слюну, поморщившись от болезненных ощущений, дотронулся холодными пальцами до мягкой шерсти свитера Оминиса, надетого поверх своего собственного, тонкого и не слишком тёплого, затем повернулся к своему возлюбленному, принявшись разглядывать его красивый профиль. Оминис отпил из своей чашки и облизал розовые губы. На самом деле, они могли общаться друг с другом и без слов. Да, не идеально, но... Себастьян подумал об этой весне – о том времени, когда он только понял, что влюблён. Он никогда не испытывал затруднений в общении и подборе верных фраз; ему не раз говорили, как замечательно у него подвешен язык. И тем не менее когда дело коснулось Оминиса и его, Себастьяна, чувств к нему, мозг его онемел, а язык стал не более пригоден для образования слов, чем хвост фвупера. Как было сказать ему, стоило ли говорить? Страх быть отвергнутым им был слишком велик. Себастьян, не имея никаких мыслей, как ему поступить, попросил совета у Люкана, который недавно начал встречаться с Ленорой – учитывая это, его стоило спросить. –Начни с малого – подари ему что-нибудь хорошее, что ему нравится. Сделай ему приятное и посмотри, как он отреагирует. Себастьян так и поступил: купил в «Сладком королевстве» коробку шоколадных котелков, а вечером насобирал ему пахучих, мокрых от росы нарциссов, запах которых Оминис очень любил. Но он так и не решился преподнести ему свои скромные дары, обмирая от ужаса при одной только мысли о том, что тот, кого он так желал, оттолкнёт его. Сгорая от ненависти к себе и стыда за свои чувства, Себастьян отправился в ванную комнату Слизерина той ночью, надеясь, что вода заберёт его тревогу и смятение и подскажет ему, что делать. Когда он увидел Оминиса в тумане водяного пара, стоящего под тёплыми струями, он просто потерял себя. У него было такое чувство, что в этом паре было что-то, какие-то чары, потому что то, что пришло ему в голову, никак не могло прийти туда само. – Себастьян, это ты? Себастьян не смог ответить ему даже простого “да”. Его сердце билось о рёбра с силой и упорством зверя, во что бы то ни стало решившего выбраться из своей клетки, живот скрутило, а между ног у него так всё напряглась, как будто до этого момента он ни разу не видел Оминиса без одежды. Себастьян сделал шаг, поскользнулся на мыльной плитке и едва не упал, выругавшись сквозь зубы. – Ладно, можешь не отвечать. Я уже слышу, что это ты. Себастьян подошёл ближе, нерешительно протянул руку и коснулся пальцами его плеча. Оминис лишь дрогнул едва заметно, но продолжил стоять так, словно бы ничего не заметил; Себастьян стал медленно опускать руку вниз, ведя кончиками пальцев по его мокрой, гладкой коже, пока не остановился на запястье. Он легко сжал его, и несколько секунд они стояли вот так, пока Оминис не обернулся. Медленно, неуверенно. Пока не сделал крошечный шажок вперёд, к нему. Остановился, чуть опустив голову, прикрыв глаза. Его губы были совсем слегка сжаты, дыхание рваное, неровное. Длинные ресницы паучьими лапками слиплись от влаги, вода струйками стекала с его волос по белой, покрытой отчего-то трогательными родинками коже. Оминис сам был словно один из тех нарциссов, которые Себастьян собрал для него, самый прекрасный, сияющий от водяных капель. Вода грохотала у Себастьяна у ушах так, словно он находился у одного из водопадов, а не в ванной комнате своего факультета, когда он подался вперёд и прижался губами к губам Оминиса, мягким и горячим; ощущение скользкой слюны на них, отвечающих на его поцелуй, отдалось ему между ног так сильно, что он едва не застонал. Он опустился перед ним на колени и ласкал его ртом, неумело, но старательно, пока Оминис не кончил с восхитительными стонами, крепко вцепившись ему в волосы. Что ж, Себастьян сделал всё, как Люкан и советовал: сделал ему приятное, и конфеты с цветами всё-таки подарил. С тех пор они стали ещё ближе, чем были до этого. Себастьян посмотрел на свою наполненную чашку, а затем положил свою ладонь на ладонь Оминиса, лежащую на столе, крепко сжал её, погладив большим пальцем костяшки. спасибо Кожа его рук была такой мягкой несмотря на холод, воцарившийся в Шотландии. Оминис вздохнул, положил в рот последний кусочек кекса. Руку он не убрал, но больше не предпринял никаких действий, ничего не сказал. Не то чтобы он был занят кексом, просто ждал. Себастьян, не выпуская его ладони, второй рукой обнял его руку и прижался губами к его плечу, оставив на нём долгий поцелуй, затем уткнулся в него лбом. прости Оминис снова вздохнул. Вытер рот, убирая крошки, отхлебнул чай. Затем высвободил руку и крепко обнял Себастьяна за плечи, немного разворачивая к себе, позволяя ему уложить голову себе на грудь. – Честно говоря, мне страшно представить, что такого ты должен совершить, чтобы я не смог простить тебя. Может, измена? Себастьян прикусил щёку и слегка мотнул головой, отгоняя это жуткое слово. Он не знал, почему так случалось с ним, но иногда ужасные мысли просто приходили ему в голову. Он зажмурился, почувствовав, как запекло крепко сжатые веки от подступивших слёз. Рыдание комом встало у него в горле, и он через боль попытался сглотнуть его, надеясь не избавиться, но хотя бы не дать ему вырваться. Он обнял Оминиса обеими руками, прижался к нему, и ему было совсем неважно, насколько жалким он выглядел со стороны. Важно было не это. – Допей свой чай и идём в гостиную, если ты больше не голоден. Там огонь, а у тебя руки ледяные.

***

Они долго сидели в пустой гостиной вдвоём, на диване напротив камина. Себастьян держал в руке открытую книгу о ликантропах, но не читал её, бездумно смотря в огонь и поглаживая волосы Оминиса, голова которого лежала у него на коленях. Оминис дремал, а Себастьяну казалось, что сегодня в подземелье ещё темнее, чем обычно. Красный свет пламени был подобен яркой, лучащейся теплом сфере во мраке гостиной, и они сидели в ней, словно на острове посреди моря. В глазах у Себастьяна было сухо из-за жара огня, его самого клонило в сон, но он не жаловался – хотя бы он больше не мёрз. Оминис повернулся на другой бок, лицом к его животу, и сложил руки на груди, устраиваясь удобнее у него на коленях. Себастьян любовно провёл рукой по его щеке, спустился кончиками пальцев на нежную шею. Он повернул голову, осоловело моргая, посмотрел на соблазнительный изгиб его бедра, на складку ткани бриджей у него в паху. Ему захотелось потрогать его там; запустить руку ему между бёдер, мягко сжать его, услышать тихий вздох. Низ живота начал наливаться приятной тяжестью, и Себастьян уже хотел протянуть руку, как Оминис вдруг зашевелился, потёр глаза и сел с ним рядом. Он зевнул и сказал: – Я, кажется, знаю, что может помочь твоему больному горлу. Себастьян ухмыльнулся. Он положил руку Оминису на бедро, коснувшись мизинцем его мягкого члена, и это прикосновение сильно завело его. Он почувствовал, каким тяжёлым стало его собственное дыхание. ты имеешь в виду это Оминис ахнул, схватил его за руку и отнял её от своего бедра. – Ты меня вообще слушаешь? Между прочим, я тут пытаюсь придумать, как облегчить твоё состояние! И я имел в виду тёплый эггног. Себастьян был несколько разочарован. Его член набух, и он подавил желание коснуться себя, хотя ему ужасно хотелось. Он почти беззвучно хмыкнул – только выпустил короткую струю воздуха через ноздри. и как это поможет – Не будь таким скептиком. Он очень полезен, если сделать его с эльфийским вином, – задумчиво произнёс Оминис, грызя заусенец на большом пальце. На этот раз Себастьян сделал длинный, шумный выдох носом. Эльфийское вино, ничего себе. и где же мы его достанем – Я серьёзно, Себастьян. И я уверен, в кабинете директора это вино точно найдётся, так что не беспокойся. Ну и идея у него. Себастьян подумал о том, что такой Оминис заводит его особенно сильно. Такой уверенный. Он слегка пихнул его кулаком в плечо. неужели сам пойдёшь – Я великолепен, я знаю. Оминис сделал небольшую паузу, затем продолжил: – Я думаю, племянник заместителя директора достанет его для нас – он мне должен. Вот только эггног нужно где-то приготовить. Мы могли бы… Оминис вдруг замолчал, а Себастьян застыл на месте. Себастьян знал, о чём он подумал. Они не были в Фелдкрофте с той самой весны. Два лета он и Оминис провели, путешествуя по Шотландии: они жили в палатке и нанимались на подработки в деревнях, чтобы заработать денег или получить еду. В воспоминаниях о последнем лете для Себастьяна было особенное очарование, ведь тогда они уже были вместе. Они купались в прохладных водах моря и озёр, бродили в горах, дремали под тентом, слушая, как капли дождя барабанят по ткани и шлёпаются на мокрую землю; грелись у костра, защитившись чарами от бандитов. Занимались любовью на побережье. Спокойные, уютные месяцы без опрометчивых поступков и опасных приключений – Себастьян никогда не думал, что ему понравится такая безмятежная жизнь. Никаких споров, недосказанностей и недопонимания между ним и Оминисом. Тихое, размеренное счастье. В Фелдкрофте же для него не было ничего, кроме боли. Её лучащийся люминисцентным зелёным светом сгусток жил у него внутри постоянно, пульсируя в его груди в такт биению сердца. Себастьян унёс его с собой из того самого дома, в котором провёл последние беззаботные годы детства, и только тёплые, дарующие покой объятия Оминиса не давали этому сгустку выпить всю его энергию и разлиться внутри вышедшей из берегов рекой, обволакивая шипящим ядом его нутро. Он не был готов возвращаться в Фелдкрофт, по крайней мере, не на это Рождество. Когда-нибудь он будет должен это сделать – они с Оминисом не могут всю жизнь провести в палатке, – но не сейчас. Себастьян представил себе слой пыли, покрывший толстым, мягким ковром внутренности сумрачного дома, спрятанные за запертой дверью и занавешенными окнами. Он подумал об их с Оминисом маленькой кровати в пристройке, в которой они спали вдвоём, прижавшись друг к другу, целых четыре года. Как холодны, должно быть, её простыни сейчас. – Мы могли бы пробраться на кухню, – говорит Оминис наконец. – Есть же здесь кухня, в конце концов? Уверен, что есть, – еду же кто-то готовит. Я что-нибудь придумаю. Себастьян сделал вдох, рвано, совсем тихо, и сжал его руку в своей, почувствовав даже облегчение от того, что слово "Фелдкрофт" не было произнесено. – Иди ко мне, – прошептал Оминис. Он потянулся к нему, поцеловал нежно, положив ладонь ему на шею. Себастьян немедленно чувствует желание. Он уже раздразнил себя буквально минутами ранее, и теперь он просто весь горит. Себастьян крепко обнимает его, цепляясь за его плечи, целует горячо и жадно, так, чтобы Оминис понял, что он хочет. А он хочет, очень хочет, Себастьяну это просто необходимо сейчас – почувствовать, что он нужен ему. – Себастьян, не здесь же, – сбивчиво шепчет Оминис, пока он оставляет быстрые поцелуи на его лице. – Идём... идём в спальню... Но Себастьян сползает вниз с дивана, утягивая его за собой на пол. здесь никого нет И ещё долго не будет: все ушли на улицу или отправились в Хогсмид. Себастьян не хочет идти в спальню и разрывать этот момент – он хочет здесь и сейчас. Он готов, ему даже не нужны очищающие чары. Он ложится на жёсткий ворс ковра и укладывает Оминиса на себя, прижимая его голову к своей шее, обнимая крепко и жарко. я твой Себастьян наслаждается тяжестью веса Оминиса на своём теле, тем, как он лежит на нём, между его разведённых ног. Он подаётся бедрами вверх, ещё шире раздвигая их, трётся твёрдым членом о его живот. возьми меня Оминис шумно выдыхает, сжимает в кулаке его волосы, издаёт тихий стон, запрокидывая его голову и кусая шею. Его руки такие горячие и нетерпеливые, дыхание прерывистое и тяжёлое, а член такой твёрдый, и мысль о том, что это всё из-за него, что это он с ним сделал, сводит Себастьяна с ума. Они делают это быстро, прямо на ковре, даже толком не раздеваются. Оминис торопливо сдёргивает с него бриджи и нижнее, рывком поднимает его, тут же резко садясь на пол. Он прислоняется к дивану, усаживает Себастьяна себе на бёдра, спиной к своей груди. Он хочет подготовить его пальцами, но Себастьян отталкивает его руку – сейчас ему нужно это болезненное растяжение в самом начале, сегодня он не заслужил нежности. Себастьян знает, что Оминис знает – ему нравится, когда он немного груб с ним. Оминис кладёт палочку на пол, хватает его за бедро и второй рукой, скользкой от смазки, направляет свой член внутрь. Себастьян принимает его медленно, понемногу растягивая себя, и будь он проклят, если это не причиняет ему боль, но ему хорошо. Слишком хорошо. Он закрывает глаза, дышит поверхностно и часто, принимая его глубже, глубже, пока не насаживается полностью. Он сильно сжимает свой член, заставляя вытечь каплю смазки, слегка напрягаясь всем телом от испытываемого удовольствия, и сам делает первое короткое движение, шлёпая Оминиса ладонью по бедру. давай Оминис всё понимает. Он двигается в нём быстрыми, рваными толчками, воздух едва попадает к нему в лёгкие, потому что он крепко прижимает Себастьяна к себе, запустив одну руку ему под свитер, а второй легко сжимая его горло. В этой позиции они оба очень напряжены, но это одна из причин, по которой Себастьян уже вскоре чувствует приближение оргазма. Он задыхается, быстро двигая рукой на своём члене, размазывая выступающую смазку. Оминис берёт его так хорошо, сдавленно стонет в ухо и сжимает его сосок, возбуждая его ещё больше, делая и без того сильное удовольствие ещё острее. Приятное напряжение охватывает его тело, оно везде – в его члене, бёдрах, внизу его живота и в груди, и каждое движение руки заставляет его расти всё больше и больше, пока оно не становится всеобъемлющим, почти невыносимым, и Себастьян знает, что кончит совсем скоро. И как же он, дьявол его побери, хочет этого. Свободной рукой он несколько раз быстро ударяет Оминиса по бедру. ещёещёещёещё Ему так хорошо, что ему хочется застонать, громко, не сдерживаясь, он хочет как-то выплеснуть это напряжение, но он не может, и это убивает его. – Я уже близко, – горячо шепчет Оминис ему на ухо. Оминис хочет выйти из него, но Себастьян не позволяет ему этого сделать – только не сейчас, когда он уже на грани. в меня Он чувствует, как расстегнулась застёжка его левого чулка, и ткань ползёт вниз по ноге. Оминис изливается в него, тяжело дыша и вцепившись зубами ему в плечо, заглушая стоны. Его оргазм подводит Себастьяна к пику. Стон застревает у него в горле, и он кончает, пачкая себе руку и свитер Оминиса. Себастьян безуспешно пытался успокоить своё дыхание. Его мышцы подрагивали, тело пылало жаром, с него градом катился пот, и он чувствовал себя восхитительно счастливым от осознания того, что сперма Оминиса у него внутри. Так Себастьян чувствал себя ещё ближе к нему. Они сидели так с минуту, и только потом Оминис выскользнул из него. Всё ещё обнимая его сзади, он мазнул губами по его мокрой шее, уткнулся носом ему во влажные волосы на загривке. – Я люблю тебя, – прошептал Оминис. Себастьян зашёлся кашлем.

***

– Поверить не могу, что я знал о существовании скриптория Салазара Слизерина, но не знал о том, как пройти на кухню! Ненавижу чувствовать себя идиотом, а особенно ненавижу, когда это случается благодаря кому-то вроде Уизли. Как так вообще получилось, что ты, побивший все рекорды по нарушению правил, ни разу не отбывал наказание на кухне? В голове не укладывается. Они с Оминисом шли в направлении подвального этажа замка, держась за руки. Себастьян улыбнулся, поднёс его руку к губам и поцеловал. ты не идиот На самом деле, его и самого неприятно удивило то, что за практически семь лет обучения в Хогвартсе он не озадачился этим вопросом. А ведь считал, что хорошо знает замок! Чёртов Уизли. У Себастьяна защекотало в носу, и он поспешил зажать его пальцами, чтобы не расчихаться и в очередной раз не засыпать Оминиса снегом. От толстых каменных стен веяло холодом, из-за которого утихшие было в тепле симптомы болезни вновь набрали силу. Во рту у Себастьяна всё ещё стоял жутко странный, землисто-лакричный вкус боба, который он разжевал перед тем, как они с Оминисом покинули Большой зал и направились на кухню. Прошло уже около десяти минут, но действие боба пока не началось, хотя Элио заявила, что они точно работают – она проверяла на своей жабе, которую звали Финн, как раз сегодняшним утром. – Ты погляди – он до сих пор в шоке, мой бедный малыш. Глаза как выкатились перед завтраком, так такими и остались, видишь? Привык слышать мой голос исключительно ушами, а тут… Стоило проверить сначала на Леандере. Впрочем, шокированное состояние не помешало жабе Финну – белки у которого и впрямь были выпучены, а зрачки смотрели в разные стороны, – вырваться из рук своей хозяйки и по старой привычке атаковать Себастьяна. Если бы Себастьян мог говорить, он бы посоветовал Элио поменьше подкармливать его едой со стола, но говорить он не мог, а потому со всем имеющимся достоинством поднялся с пола, вернул подруге её питомца и пожал руку в знак признательности. – Знаешь, во что ещё я не могу поверить? – прервал поток его мыслей Оминис. – В то, что я снова ему должен! Весь этот год мы с Уизли перекидываем друг другу долг за оказанную услугу, словно горячую картошку! Кончится это когда-нибудь? Себастьян покивал головой, погладил ладонь Оминиса большим пальцем. непременно кончится Они спустились вниз по лестнице и оказались в широком, ярко освещённом факелами коридоре. Нет, и всё-таки, как же он сам не додумался найти проклятую кухню? Оминис прав – это просто смешно. Чёртов Уизли. Себастьян, конечно, всегда старался быть с ним на короткой ноге на случай, если ему что-то будет нужно, но в последний год Гаррета в их жизни действительно было как-то чересчур. Особенно много дел с ним имел, как ни странно, Оминис, который целых пять лет сторонился вообще всех, кроме самого Себастьяна. Если бы Себастьян не знал, что Гаррета интересуют исключительно хорошенькие и смешливые девушки, он бы подумал… Он мысленно одёрнул себя, понимая, что его снова затягивает в затхлую, уже ставшую привычной теплоту грязного болота ревности. Ну, хотя бы в этом болоте не было Финна. Себастьян поднял глаза от каменных плит пола и уставился на гигантский натюрморт прямо перед собой – пришли. – Уизли сказал, надо пощекотать грушу, – произнёс Оминис. Себастьян кивнул, протянул руку и пощекотал грушу, которая тут же залилась игривым хохотом. Он в этот момент понял, что сопля в его носу тоже не прочь похохотать, и полез в карман за носовым платком, выпуская руку Оминиса. Отсморкавшись, Себастьян снова поднял глаза на натюрморт и увидел, что груша уже превратилась в ручку. Он нажал на неё и открыл проход, из которого тут же повеяло спасительным теплом. – Идём? – сказал Оминис, положив ладонь ему на поясницу. Явившаяся взору кухня Хогвартса заставила Себастьяна уважительно присвистнуть – огромное пространство впечатляло. Горы сияющий кухонной утвари, не уступающие им в размерах горы грязной посуды, многочисленные полки, заставленные банками, ящичками и горшочками, высокие шкафы, внушительных размеров печь и десятки домовых эльфов, замерших посреди работы и уставившихся на них с Оминисом своими большими глазами. Договориться с эльфами оказалось очень легко – Оминис просто поведал им, что они с Себастьяном хотят, и вежливо попросил об услуге. Эльфы проводили их к небольшой кирпичной печи с чугунной плитой, на которой тут же появились все необходимые ингредиенты и посуда. Оминис поблагодарил их за доброту, вооружился волшебной палочкой и принялся за работу. Себастьян попытался подать ему кувшин с молоком, но Оминис отмахнулся: – Твоя помощь мне не нужна, просто не мешайся. Ладно, это он мог. Себастьян оглянулся по сторонам: эльфы, занятые уборкой кухни после праздничного ужина, не обращали на них никакого внимания. Оминис хотел заняться эггногом перед ужином, чтобы подлеченное горло позволило Себастьяну получить хоть какое-то удовольствие от еды, но Уизли слишком долго возился в кабинете Блэка. Ну, хотя бы вино достал. Вспомнив об этом, Себастьян немедленно ощутил мягкое тепло прилива любви, омывшего его сердце и согревшего ему грудь. Он оглянулся по сторонам ещё раз. До них всё ещё никому не было дела: эльфы громко переговаривались между собой, отовсюду раздавался звон, посуда левитировала по кухне, хлопали дверцы шкафов и ящики, шумела вода. Себастьян сделал полшага к Оминису и обхватил его руками сзади, прижимаясь к нему и кладя голову ему на плечо. Он мешался ему, в этом не было никаких сомнений, но Оминис молчал, а потому Себастьян продолжил обнимать его. Он потёрся лицом о грубую ткань его пиджака и оставил долгий поцелуй на его шее. Заколдованный венчик с мерным хрустом растирал желтки с сахаром в деревянной миске. – Я тоже очень сильно тебя люблю, – произнёс вдруг Оминис. – Но мне любопытно, почему ты хочешь поцеловать меня непременно под омелой? Это как-то особенно романтично? Себастьян отпрянул, не отнимая, впрочем, рук от его талии. От волнения кровь бросилась ему в лицо, а сердце затрепыхалось пойманной бабочкой, билось о его рёбра, словно яркие крылышки – о толстое стекло банки. Ты меня слышишь? – Слышу, Себастьян. Ну наконец-то, заработало! Чуть было не забыл про этот проклятый боб. Себастьян широко улыбнулся. Он отошёл от Оминиса на шаг, выпуская его из объятий, и, быстро оценив обстановку и поняв, что они всё ещё никому не интересны, положил ладонь ему на ягодицу. А так слышишь? – Себастьян! – зашипел Оминис. Одной рукой он держал палочку, а второй сам помешивал яичную смесь, в которую тонкой струйкой вливалось подогретое молоко, а потому сделать ничего не мог. – Ты с ума сошёл? Убери руку! Да никто не смотрит. Но руку Себастьян всё же убрал. Оминис мог слышать его при любом физическом контакте, и это было хорошо. Плохо было то, что он мог слышать все его мысли. Но Себастьяну нужно было поговорить с ним, очень нужно. – Прекрасно, – вздохнул Оминис. – Ну, теперь у нас есть целый час на задушевные беседы. И Себастьян не намерен был тратить его впустую – он целый день ждал, когда наконец сможет сказать ему “прости” как положено, а не письмами и виноватыми, отчаянными объятиями и поцелуями. Он положил руку Оминису на плечо. Прости меня за вчерашнее, Оминис. Я был неправ и зря обидел тебя. Прости за то, что испортил нам день. Мне правда очень жаль. Оминис ничего не сказал. Он снял готовую смесь с огня и полез в свою сумку, зачарованную заклинанием расширения, за главным ингредиентом. – Ты ничего не испортил, – наконец ответил он, выкручивая пробку из глиняной бутыли. – Всё же ты не лишил меня радости повозиться в снегу, особенно после завтрака. Себастьян виновато поджал губы, но тут увидел, что Оминис улыбается, и тоже расплылся в улыбке, ничего не сумев с собой поделать. Сегодня утром на полу в гостиной он закашлялся так сильно, что снега из его ушей насыпалась целая куча, и он моментально таял в жаре огня, превращаясь в большие лужи. Оминис отвёл его в спальню и уложил в постель, после чего принёс ему горячего чая и довел до оргазма ещё раз, так хорошо лаская его пальцами там, где всё было скользкое от спермы. – И ты был просто чудо, – продолжил Оминис. – А теперь выпей это, пока тёплое. Вот, держи. Тебе станет легче, а завтра я сделаю тебе ещё. Когда я был совсем маленький, Ноктуа делала для меня такой эггног, если я заболевал – очень хорошо помогает от боли в горле благодаря эльфийскому вину. Себастьян вытер пену с верхней губы. На вкус было неожиданно недурно, хотя поначалу эта идея казалось ему странной. Он тронул Оминиса за руку. В самом деле прямо вот так, с вином делала? – Я очень хорошо спал после него. Сдерживаемый смех заставил плечи Себастьяна дрогнуть, и он выпустил смешок через нос. Спасибо. У тебя замечательно получилось. – Всё что угодно для тебя. Оминис развернулся спиной к печи и прислонился к ней, скрестив руки на груди. Себастьян допил остатки эггнога, поставил стакан на плиту и только тогда понял, что вокруг вдруг стало тихо. Он окинул взглядом кухню – никого. Чистейшие, натёртые до блеска котелки и кастрюльки нежились в тепле, исходящем от огромной печи, но ни одного эльфа не было видно – как сквозь землю провалились. Тишину нарушал только треск пламени да тиканье больших часов. Себастьян сглотнул слюну и понял, что боль в горле действительно ослабла, и вообще он чувствовал себя лучше: его не знобило, нос свободно дышал, чувство заложенности в груди исчезло. Он перевёл взгляд на Оминиса, покусывающего нижнюю губу и явно о чем-то размышляющего. Себастьян подошёл к нему вплотную, мягко отнял от груди его руку и переплёл его пальцы со своими. Значит, ты на меня не сердишься? – Я на тебя не сержусь. Но Себастьян, я хочу тебя спросить… Я имею в виду, мне кое-что пришло в голову. Скажи, ты мне не доверяешь? Доверяю. Больше, чем кому-либо. Оминис никогда не подводил его, в отличие от него самого. Себастьян поспешно выпустил его руку, почти физически ощутив, как разрушительная волна мыслей рвётся из глубины его сознания на поверхность со скоростью снитча. Он никогда не мог ни о чём не думать слишком долго. я люблю тебя ты все для меня если ты оставишь меня от меня ничего не останется не уходи скажи что я нужен тебе скажи что любишь меня скажи что хочешь меня мне так страшно прошу не уходи останься со мной останься со мной останься со мной останься со мной – Тогда почему ты так делаешь? мне так жаль Себастьян молчал, потому что просто не знал, как ему сказать. Он вдруг стал до безумия противен сам себе. Он сглотнул слёзы, во рту у него всё ещё был сладкий привкус эггнога. Оминис взял его за руку. Себастьян хотел её вырвать, но он не позволил ему, крепко удержав его ладонь. Он притянул его к себе и обнял, прижался губами к его лбу, и Себастьян больше ничего не мог сделать со своей головой. Сейчас Оминис услышит все его мысли, узнает его самый большой страх; это неизбежно, потому что это в его голове постоянно. Даже когда ему кажется, что он ни о чём не думает – оно там. Изнуряющая болезнь, от которой он никак не мог найти лекарство. Себастьян всхлипнул, скрещивая руки на своей груди, позволяя обнимать и утешать себя, тихо плача у него на плече. Он не знал, сколько прошло времени. Он услышал бой часов – уже девять вечера. – Неужели ты действительно думаешь, что я не знаю, кто ты? – сказал вдруг Оминис, продолжая держать его в объятиях. – Я слеп, Себастьян, это верно, но это не значит, что я не могу видеть тебя. Мы ведь давно знаем друг друга, не так ли? Я никогда не говорил тебе, но ты был моим заветным желанием все эти годы. Все эти годы всё, чего я действительно хотел, было держать тебя за руку и целовать твои губы и чувствовать, как ты целуешь меня в ответ. И теперь, когда я могу делать это… Кто-то назовёт меня безумцем, и, вероятно, так оно и есть, однако только теперь, когда я получил тебя, теперь, когда я чувствую, что ты в самом деле любишь меня, я по-настоящему счастлив. Впервые в жизни. Мне хорошо и спокойно, я хочу общаться с людьми, я... я хочу, чтобы у нас с тобой была жизнь и были друзья, Себастьян. Два года назад нам было очень трудно, и тогда я просто... я не мог быть с тобой так, как ты этого хотел, ты ведь знаешь. И тем не менее я был с тобой всё это тяжёлое время, ты не забыл? Я знаю, кто ты, Себастьян. Ты – хороший человек, который оступился и совершил ужасный поступок, потому что он был в отчаянии и полон любви, потому что ему было одиноко и страшно. Ты – это всё, что мне нужно. Я больше никого не хочу, я не променяю твою любовь, которую всегда желал, ни на что другое. И я обещаю тебе, что не оставлю тебя, теперь у нас всё будет хорошо. Но и ты должен кое-что пообещать мне. Оминис сделал небольшую паузу. Возможно, он ждал от него какого-то ответа, но в голове у Себастьяна впервые за долгое время было по-настоящему тихо. – Не разбивай мне сердце, Себастьян. Пообещай мне. Пообещай мне так, чтобы я поверил. Я обещаю тебе. Себастьян медленно отстранился от него, и едва он успел взглянуть в голубые глаза Оминиса, как произнёс клятву, которую беззвучно повторили его губы: Я клянусь тебе её именем. Её именем Себастьян клялся лишь однажды, когда обещал Оминису больше никогда не практиковать тёмную магию и уничтожить все принадлежавшие ему вещи, связанные с ней. И он сдержал клятву, он их уничтожил. Всё до последней книжной страницы. Лицо Оминиса было словно неподвижная водяная гладь, потревоженная одной единственной каплей – всего через несколько секунд пущенные ей круги уже не видны, и лишь еле уловимые колебания воды подсказывают, что её покой был нарушен. Оминис сделал крошечный вдох, едва разомкнув губы, и Себастьян почувствовал, как его руки сильнее сжали ему плечи, всего на мгновение. – Я верю тебе, – выдохнул Оминис. – Поверь же и ты мне. Я тоже верю тебе. Себастьян верил ему не всегда, но Оминис всегда был прав, никогда не лгал ему. Он запрокинул голову, надеясь вернуть обратно вновь навернувшиеся на глаза слёзы, и увидел прямо над ними душистые ветви. Здесь омела. – Неужели над нами? Ага, прямо над нами. – Ну, тогда иди ко мне. Оминис положил ладонь ему на щёку, большим пальцем погладил подбородок, чуть сжал пальцы и поцеловал его, так нежно и одновременно властно, что у Себастьяна едва не подогнулись колени. Он сможет. Она всегда говорила ему, что он сильный, что он очень упорный, и Себастьян сможет доказать себе и Оминису, что он способен быть таким не только во имя разрушения. Страх и ревность не исчезнут в мгновение ока, но он сможет повернуть руль своего корабля в другую сторону. А если Себастьян не будет знать, когда остановиться, это нестрашно. Оминис ему поможет, он ему подскажет, потому что он будет знать. Он всегда знал. И на этот раз Себастьян был готов слушать.