Рядом

«Любовь HD1080» — Каспийский Груз.

Оставшиеся в холоде. Окружённые зимой и заброшенными домами. Наполненные депрессией и запахом смерти. Снаружи вихрь. Под ботинками снег. А может, под ногами хрустят человеческие кости? Пахнет кровью. Мы повзрослевшие люди. Мы просто уставшие от жизни, застрявшие в этой адской вселенной. Мы, как два психа, заточённые в психбольнице. Никому ненужные люди, никому ненужные вещи, с неправильными чувствами и, тем более, мыслями. Мы — как патрон и курок, как догоревшая жизнь, мы плесенью на стене, как мёртвые. Помята серая простыня. Всё так безумно сложно. В этой комнате витает смерть, в наших сердцах пустота. Ветер качает рваные шторы — мы так на них похожи. Лэйн курит сигарету. Терзает лёгкие. Травит организм. Похожа на сухую ветвь, без намёка на жизнь. Её стеклянные глаза, что так необычно горят, устремлены на светлое небо за окном. В тоненькой белой майке и в трусах — сидит на деревянном полу, окружённая снегом. Ворон, что приземлился на подоконник, глядит на скучную картину: мы пахнем смертью, мы пахнем, как ничем. Лэйн плевать на мир, но она жива. Лэйн — это буквально: гиперпиретический тип лихорадки, невыносимые мигрени с аурой, анемичная бледность, вечная тоска и слабость. Я — это буквально: недосыпы, вечная бессонница по ночам, чай с лимоном по утрам, грустные разговоры по ночам и отсутствие ощущений по рукам. Мы — как два подростка в грустном кино для взрослых. Подхожу ближе, замираю рядом. Лэйн жмётся к моей ноге, как котёнок, желающий получить ласку. Обнимает мою ногу, скучающе раздавливая сигарету о снег. А снег несётся в глубь комнаты. Нас обдувает. Нам должно быть холодно.  Всё это неправильно. Между нами пропахло патологией, но наша патология пахнет любовью. Прошу Лэйн любить жизнь, а она любит меня. Любимое мы любим без причин. Убиваем друг друга тоской, лечим тела любовью, заполняем жизненные сосуды разговорами ни о чём. Всё же… нам любить трудней, чем ненавидеть. Чувство, что умеют проявлять другие — даются с трудом, как новорождённые, учимся друг у друга. — Останься рядом, — хрипит, не отпускает, трётся щекой о грубую ткань брюк. — Не оставляй меня одну, Ян. Бледная, как убитая птица, без намёка на кровь — пустой сосуд, не имеющая смысла, но блеском одаривает, будто бриллиант на снегу, будто мотылёк во тьме. Лэйн похожа на зиму. И пахнет зимой, но если взглянуть в глубину — наполнена весной. Она будто воздух. Я будто ноздри. Чужая квартира. Чужие люди. Две пары сердец, не знающие свободы. Как мы друг друга нашли? Всё очень просто: вместо сердца — дырка, вместо веселья — пустота. Дышим сигаретой, живём чувствами, выживаем теплом тел ночью. А Лэйн прекрасна, как пьяная муза, будто симфония.  La minor — её мелодия. — Ян, — устало шепчет моё имя. Острые плечи дрожат. Кожа синеет. Лэйн холодна, но губы горят. Обычно серьёзная и бездушная — сейчас ласковая и мягкая. Рядом со мной просится на руки, рядом со мной показывает слёзы. Лэйн сама не своя. Я сам порой не свой. Накрываю Лэйн колючим пледом. Она шумно вздыхает, чувствует наши смешанные запахи. Для уютной картины: не хватает только чашки молока и тёплого воздуха, без снега на полу. Она находит в себе силы подняться, немного пошатываясь, держится за моё тело, как за спасение. Заглядывает в мои глаза, дабы понять, какого всё же они цвета, так и не понимает: грустно вздыхает. Пальцы её уверенно касаются разветвлённого шрама, закреплённый медицинскими скобами на моей левой щеке. Надеется, что я что-то почувствую. — Чувствуешь? — пальцы обводят губы. Теплее. Целую кончики её пальцев. Лэйн тает на глазах. Она будто снег в феврале. Я будто сырая земля. Я пахну асфальтом. Она пахнет пронёсшимся ветром. Лэйн поводок мне на шею, а я с примирительной тишиной в глазах. Лэйн когтями в мою шею, а я на колени. Я обдаю Лэйн своей безнадёжностью, а она видит во мне чувствительного человека. Её ладони скользят к шее, спускаются к плечам. Она чувствует во мне власть, ощущает себя слабой женщиной, нуждающейся в любви мужчины. Нуждающейся в моей любви. Ладони замирают на предплечьях — я не чувствую, а Лэйн хочет, хочет, чтобы я чувствовал. Поломанные люди друг друга уже не поломают. — Не чувствую, — смотрю в её глаза. — Совсем не чувствую, Лэйн. Лэйн тянется ко мне, привстаёт на носочки, обдаёт дыханием — я чувствую это щекой. Она целует мою кожу отчаянно, целует так, чтобы я чувствовал себя нужным.  — Я не хочу возвращаться, — вырывается у неё. — Когда Каин бросил меня, я думала… думала, что останусь одна. Честно, не планировала уходить из этой заброшки — тут безлюдно, тут хорошо. И… в мыслях не было, что ты придёшь за мной, Ян. Лэйн смотрела на меня, а я на неё. Я смотрел и видел, что весь мой смысл был в её глазах. Я никогда не боялся умереть, ведь, наверно, был уже мёртв, но было что терять — а значит, я был живым. От Лэйн невозможно было устать. Она как кислород по венам, как клапаны в сердце, как что-то важное, жизненно необходимое. Я нашёл Лэйн, чтобы вернуть отряду, чтобы помочь, но поступил эгоистично, когда сжал её в своих руках, когда поцеловал, когда, чёрт возьми, снял маску, только потому что она захотела увидеть настоящего меня, без масок, без лжи. Мы застряли в своём мире, занимаясь ленивой любовью, вели себя, как старые супруги, которые наблюдали за тем, как рушится планета Земля. Мы просто решили пропасть, по ночам слыша, как гремит небо, кричат летающие твари, прячется всё живое. И в полной темноте Лэйн всегда находит мою руку, а я твержу ей, что рядом. — Надо, Лэйн, надо, — я улыбнулся, а она грустно залюбовалась, коснувшись моих волос. Я тихо простонал; мне нравилось, когда она игралась с моими волосами. — На тебе лежит важная миссия, помнишь? Я буду рядом. Не оставлю тебя на растерзание отряду. — Глупый. Странно, Лэйн не видела во мне неидеальных черт. Мой шрам её не пугал; она, наоборот, тянулась, чтобы подарить этому участку больше нежности. Она твердила, что мой шрам значил, что я выжил, а значит, должен был гордиться им. — Дмитрий убьёт меня, — Лэйн уткнулась мне в грудь, продолжая гладить мои иссиня-тёмные волосы. Я подхватил её, а она обхватила мой таз своими ногами, не желая отпускать. — Отряд и так мне не доверяет… Они видят во мне чужую. — Ты мне не чужая, — я придерживал на ней колючий плед, поглаживая спину. Я знал, что в глубине души Лэйн ждала этих слов от любого, кто, казалось, протянет ей руку. — И ты мне не чужой, Ян. Единственный… родной. Мы стоим на пропасти. И эта пропасть — открытая пасть. Были мы отчаянными, что находили время на любовь? Лэйн не жалела. Я тоже. — Давай, Лэйн, ты нужна им, — коснулся её лица, не чувствуя теплоты её кожи, привык. Лэйн устала, я тоже, но у нас была миссия важнее, чем любовь друг к другу — она знала. Лэйн смирительно кивнула, отпуская меня. Снег, как раскалённые угли, обжёг пятки. Лэйн схватила свои вещи на спинке стула, замерла, собираясь с духом; не хотела уходить, но должна… — А что если… если я потеряю тебя, Ян? Я не ответил. Просто не знал, что сказать, какие слова подобрать. Я не мог обещать, что выживу, ведь мы уже стояли на обрыве. Собирая волосы в высокий хвост, она глядела в окно, не зная, что нас ждёт дальше. Ветер усилился. Рваные шторы, не выдержав напора, сорвались, полетев на пол. Я посмотрел на свою маску, что лежала на полу, покрытая снегом — моя вторая личность ждала меня. Охотник на отродий — на мне была их кожа, разве я не был и сам отродьем, которых жестоко убивал на своём пути? Чужая кожа прилипла ко мне намертво, я чувствовал запах, чувствовал, как кожа неприятно затянулась. Я был весь искалечен, изуродован. Травмированный, ненужный человек, но Лэйн любила меня. Касалась того, чего другие не могли. Я видел в Лэйн то, чего не видел в других. Странная для других, но не для меня. Любовь, я видел в её глазах любовь. Она доверяла мне, когда другие не доверяли. В холодных глазах спряталось что-то до глупости детское, наивное, забавное. Лэйн хотела быть ребёнком, хотела временно убрать груз с плеч, позабыв о серьёзных проблемах, но от неё все требовали холодного разума. Я подхватил пачку сигарет, не упуская хмурую Лэйн из вида, которая стояла ко мне спиной. Моя тишина её убивала. Помятая простынь звала к себе. Чужая квартира пахла чужими людьми. Совсем не хотелось уходить. Тут уже было столько наших воспоминаний, которые разрушаться и окажутся под завалами. Сюда мы больше не вернёмся, даже если захотим. Наши ночи превратятся в миражи. Я буду слышать, как Лэйн скулит, целуя мои губы. Не буду чувствовать, как она хватается за мои руки, чтобы удержать себя, но я буду ощущать её влажные поцелуи на щеках, каждый вздох и выдох. Буду любить не руками, а губами. Буду любить разумом, чувствуя, что она здесь, настоящая, обнажённая, скулит подо мной. Мокрые, со сбившимся дыханием, будем добивать друг друга, набрасываться снова и снова, вгрызаясь в кожу.  Податливое тело Лэйн подо мной будет лишь сладким и липким наваждением. Она всегда будет просить ещё, просить сильнее, просить глубже, больнее. Не скрывающими чувств, нам придётся прикидываться чужими перед отрядом.  Насколько нам хватит, чтобы лежать одиноко в кровати? Насколько хватит, чтобы не прикасаться друг к другу, а лишь смотреть?  — Когда всё закончится… — задумчиво вырвалось у меня. Я щёлкнул зажигалкой, наблюдая, как игриво заплясал огонёк. — Не хочешь жить вместе? Лэйн обернулась, завязывая на себе пояс кожаного плаща. Образ девушки-убийцы безумно шёл ей, будто это она была охотником на отродий. — Хочу, — в глазах наивность, в душе беспорядок. — И котёнка. — Я вопросительно взглянул на неё, спрятав зажигалку в карман. — Ты напоминаешь мне чёрного котёнка, поэтому, ну… ты не против? Уголок губ дёрнулся от её детской мечты. — Не против.