Руки, что тянутся к поэтам

За окнами давно стемнело. Улицы были пусты, часы на камине особенно раздражающе тикали. Почти весь дворец уже погрузился в сон. Василий Андреевич с нарастающим недовольством вертел в руке перо. Ещё полчаса назад перевод Шиллера шёл как минимум сносно, теперь же слова просто отказывались соединяться в строки. В пятый раз он перечитывал разбегавшиеся перед глазами буквы и останавливался на одном и том же моменте: «И воет, и свищет, и бьёт, и шипит, Как влага, мешаясь с огнём, И в небо клубится…» Нет… «И пена клубами к небу летит…» Допустим «Прибой за прибоем…» Или... «Волна за волною…» Всё не то. Поэт, хмурясь, отложил перо в сторону. Обычно ему прекрасно писалось поздними вечерами: усталость совсем не брала его, а ум парил необузданный и живой. Сегодня всё шло не так, пожалуй, ещё с самого утра. Абсолютно все его планы, выстроенные на этот день, рушились, стоило только к ним прикоснуться, начиная с того, что на завтрак из-за чьей-то оговорки подали не те блюда, и заканчивая внезапным отъездом Вяземского, к которому у Жуковского было немало дел. Сумбурный, шумный, неправильный - этот день порядком утомил поэта, что вылилось в совершенно бестолковый вечер. Он перевёл взгляд в окно. Луна, полная и ясная, поднялась высоко и величественно смотрела на землю и её обитателей с каким-то особым презрением. Спать совсем не хотелось, но мысли путались, а часы всё также тикали. Мужчина откинулся на спинку кресла, потирая переносицу. Надо занять себя чем-то другим, надо успокоить нервы. Может выпить… Пить одному не хотелось. Глаза опять зацепились за холодную луну. Она, в свою очередь, обрела плечи в генеральском мундире, ровно уложенную причёску и бросила на поэта ответный взгляд карих глаз. - А ведь он вероятно тоже не спит, - размышление, начатое про себя и законченное вслух, - Решено, - Василий Андреевич поднялся, накидывая пиджак и попутно разминая спину, и быстро вышел из кабинета. Стремительно и почти бесшумно ступая по мягким коврам тёмных коридоров, он за пять минут оказался у нужной двери. Едва различимый тёплый свет, лившийся из-под неё, подтверждал недавнее предположение. Рука, занесённая уже, чтобы постучать, зависла в воздухе. Стоит ли? Он вспомнил позапрошлую их встречу, о которой из-за сегодняшней суматохи совсем забыл. Они с Бенкендорфом прекрасно ладили, несмотря на различия характеров и видов деятельности. С ним было приятно говорить и молчать в равной степени. С ним было спокойно и легко, но не в тот раз. Они почти поругались. Хотя, отчего почти, в моменте казалось, что страшно рассорились, а Василий Андреевич даже не понял толком, почему: странные взгляды, странные интонации, Александр Христофорович был сам не свой. Может, это было просто недопонимание, в конце концов, будь граф действительно недоволен, уж точно нашёл бы способ излить по этому поводу яд сегодня утром на приёме у императора. Но он был спокоен, скорее даже избегал. Жуковский нахмурился припоминая… Не просто избегал, порой, стоило им встретиться глазами, Бенкендорф виновато отводил взгляд, а под конец ещё страннее - подошёл и принёс извинения под каким-то глупым предлогом. С этим определённо стоит разобраться. Наконец, полный уверенности, Василий Андреевич постучал в тяжёлую дверь. Секунда ожидания, ровный голос в ответ: - Войдите. Поэт заходит, прикрывая за собой дверь, и, направляясь к письменному столу, бросает дежурное при их встречах (ведь почти всегда приходит Жуковский, почти всегда ночью или поздним вечером): - Всё работаете, мой дорогой? - привычная ухмылка. - Вы, думается мне, тоже не без дела чернила марали, - Александр Христофорович спокоен и саркастичен, как всегда, словно ни того дня, ни утренней неловкости не было. Жуковский вопросительно поднимает бровь, да, предположение вполне логичное, но не весь же день он стихами занимается, чтобы можно было высказываться так уверенно и почти с претензией на этот счёт. - У вас чернила на щеке, - с лёгкой улыбкой поясняет граф, поднимаясь из-за стола и протягивая руку с белым платком. Василий Андреевич замирает, позволяя собеседнику аккуратно стереть краску. - Благодарю, я сегодня ужасно рассеян, - поясняет поэт смущённо, сам не понимая, отчего. Бенкендорф стоит близко, возможно, слишком близко и, пожалуй, слишком медленно убирает платок от лица. - Вы не в обиде на меня, друг мой? - нарушает молчание Бенкендорф, тоже, кажется, наконец смутившийся. - За что же? - Вы прекрасно знаете, я был груб и говорил глупости, больше такого не повторится. Ваша дружба дорога для меня невероятно, и я не позволю своему скверному характеру навредить ей. Прошу, примите мои искренние извинения. - Для меня дружба с вами значит ничуть не меньше, но не думаю, что могу их принять, по правде говоря, я так и не понял, в чём заключался наш разлад, хотя обычно в общении с вами не бывает неопределённостей. - Да, я был непоследователен и бестактен в своих обвинениях, прошу прощения и за это, в том числе. Поверьте, больше… - Можно подумать, что вы ревновали, - неожиданно, возможно и сам для себя, прерывал его на полуслове Жуковский. - Что? - Александр Христофорович вздрогнул, краска сошла с его лица. - Ох, я не… Право, теперь я не знаю, что на меня нашло, простите, - тут же стушевался поэт. - Нет, прошу, объяснитесь, - настаивал Бенкендорф с нажимом, который редко применял к своему другу. - Просто... только что у меня появилась идея, она ужасно глупа, сам не знаю, отчего она вырвалась вслух, видимо, я действительно устал за сегодня… - Василий Андреевич замолчал, но испытывающий взгляд напротив заставил продолжить, - Все ваши действия и слова, такие странные и несвойственны вам, можно запросто объяснить одним словом - ревность. Но это смешно, разве можете вы меня ревновать... Точнее… так обычно ревнуют далеко не друзей… - он опять умолк, смущённый и запутанный этим разговором. - Действительно, глупости. Вы говорите, что устали? Быть может, у вас горячка? Вы часто дышите и покраснели, думаю, вам стоит отдохнуть, позвольте проводить вас до ваших покоев. Граф говорил это холодно и буднично, без должного беспокойства, но рука его судорожно сжимала руку собеседника. Слова не сходились с действиями. Глаза говорили что-то совсем другое. Несомненно, они говорили правду, но читать по ним гораздо сложнее - есть риск ошибиться. Поэт решился пойти на этот риск. Он коснулся пальцами скулы, провёл ниже, останавливая руку на шее. Александр не отстранился, кажется, он вовсе не дышал. Тогда Василий преодолел и без того ничтожное расстояние и коснулся чужих губ. Всего на мгновение он позволил себе эту вольность, этот неожиданный порыв честности в ответ на вопрос, который так давно боялся себе задать. Но лишь на мгновение, а после… Правильность и закономерность происходящего рушится, словно карточный домик. Что-то внутри или извне одёргивает за шиворот, заставляет ужаснуться. Он убирает руки. Он отходит на шаг… Потом другой... Хочется уйти, исчезнуть, да хоть сквозь землю провалиться, но граф, наконец оживший, сокращает обратно дистанцию и целует уверенно и страстно, запуская руки в волосы, притягивая ещё ближе, на секунду разрывая поцелуй, чтобы вдохнуть, и снова продолжая с остервенением и жаждой, словно желал этого не один год. А поэт отвечает, совершенно забывшись, так же упиваясь, сжимая талию возлюбленного. Мундир мешает, такой непроницаемый, не дающий почувствовать тепло кожи. - Молю, снимите эту сбрую, - первое, что слетает с губ, когда они наконец отстраняются. Недавний страх пропадает без следа, ему ответили так же честно, как он сам себе. Теперь вместо ещё незабытого «друг» Василий Андреевич столь же уверенно употребляет «любовник», и это меняет всё. Это раскрашивает вечер, а может и жизнь, новыми красками, заставляет говорить нелепыми метафорами, а что-то внутри приводит в благоговейный трепет. Бенкендорф с покрасневшими губами и томным взглядом тем временем непонимающе поднимает брови, он сейчас не очень соображает в целом, а такую просьбу вообще не может расшифровать. - Я хочу обнять вас, а ваши доспехи стражника правопорядка ужасно мешают, - невозмутимо поясняет поэт и начинает, словно всю жизнь этим занимался, расстёгивать пуговицы на чужом мундире. Ловкие длинные пальцы справляются быстро, а Александр Христофорович молча заворожённо наблюдает. Это неправильно, должно быть неправильным, но для него сейчас единственно верно. Пусть эти руки касаются его, раздевают его, только его, никого другого. Если подумать, всё это началось именно с рук. Рук Голицыной, которые в прошлый четверг, на скромный взгляд графа, весь вечер так и норовили дотронуться до его поэта. Её руки и огромное море других, что со всех сторон тянутся к поэтам, боготворят их, рукоплещут, подхватывают и несут на пьедестал, но так же резко могут скинуть оттуда, разломать постамент, разорвать рукописи, что ещё недавно зачитывали до одурения. Рук слишком много, все они таят в себе угрозу, а Жуковский слишком добр, чтобы это разглядеть. Он отвечает на рукопожатия и хлопки по плечу, машет, целует… Да, восхитительно целует. Из потока мыслей вырывают поцелуи – Василий разобрался с пуговицами, скинул одежду на стол и принялся расцеловывать шею, любовно оглаживая подтянутые бока под тонкой тканью рубашки. - Скажите, вы в самом деле меня приревновали к Голицыной? - Не только к ней… Ко всем… - с придыханием, почти переходя на стон, отвечает граф. Василий поэт, он привык к вольностям, ему проще отдаться чувству и при том гораздо меньше опьянеть в процессе. С Александром всё наоборот, он привык к порядку, к холодной собранности, оттого чувства ударяют ему в голову со страшной силой. А когда исчезает мундир - последний бастион и свидетельство неприступности, он тонет в ощущениях. Губы, чуткие руки, взъерошенные вьющиеся волосы, голос, вернее шёпот на самое ухо. Граф не понимает смысл, но от одного звучанья пробирают мурашки. Проворные пальцы расправляются с пуговицами на штанах. Он потерян, он уничтожен, готов отдаться или овладеть, неважно, лишь бы это не заканчивалось. Бросает то в жар, то в холод, и Александр отвечает на поцелуи, без хитростей предоставляя всего себя ласкам гораздо более раскрепощённого партнёра. Разум ускользает, из последних сил он сминает пиджак на чужой спине и закусывает губы, но голос, единственный голос, существующий сейчас для него, приказывает, нет, просит: - Не сдерживайся. И он стонет, бесстыдно и громко, кончая от рук поэта. Ватные ноги держат с трудом, граф чуть сползает вниз, присаживаясь на стол. Голова опускается на Васино плечо, пальцы расслабляются, высвобождая ткань пиджака, он глубоко дышит, приходя в себя. Жуковский обнимает в ответ и мягко гладит по спине. Так они замирают на несколько минут, окутанные томной негой. - Саша?.. - едва слышно нарушает тишину поэт. - Гм? - лениво, не раскрывая губ. - Я ведь могу так обращаться? - Почему нет. Василий чуть отстраняется, обхватывает лицо любовника руками и смотрит с нежностью и обожанием, при этом почти гипнотизируя глазами: - Сашенька, яхонтовый мой… - с такой теплотой, что графу хочется превратиться в кота и свернуться на коленях. - Ну что? - деланно раздражённо, хотя улыбка не сходит с лица, как давно к нему никто так не обращался… - Может… - уже не теплота, жар растекается по венам, глаза ненасытно блестят, - Продолжим в отдельном кабинете?.. - говорит не человек, а хищная лисица, облизывающая губы. У Бенкендорфа в очередной раз всё внутри переворачивается. Он кивает, невольно сглатывая, берёт в одну руку подсвечник, а другой ведёт за собой личного суккуба. - Люблю тебя, - неожиданно раздаётся позади, полное откровенной простоты и нежной ласки, без малейшего намёка на пошлость. - И я тебя, - выдыхает с нервным смешком граф, похоже, с этим бесом за ангельским лицом он нескоро соскучится.