обида

горе часто ломает судьбы людей, вводит их в отчаяние, нежелание жить, идти дальше. кто-то способен пережить, а кто-то не справляется с несчастьем и окончательно вязнет в пучине собственных страданий. нужно быть очень сильным, чтобы пережить какое-либо несчастье. и содо тоже, несомненно, не самый слабый из всех. есть события, которые вызывают привыкание. ты умеешь мириться с потерями, умеешь продолжать жить дальше. но отними у тебя причину для жизни, обязательно сломаешься. отними близкого человека — потеряешь опору. люди с приоритетами, люди без приоритетов, каждое существо, умеющее хоть немного соображать, будет обязательно страдать. и с этим ничего нельзя сделать. теряют и жалеют все. и дью, конечно, не исключение. так быстро огонь в его сердце не потухал в один момент. это чувство безысходности, обиды на весь мир, на себя, на причину своей печали. на этого мерзкого итэра, который спустя пять лет нежных и таких лживых обещаний просто взял и ушёл, просто взял и остался лишь бездыханным телом, он лишился либо мозга, либо совести. и это терзало не только огненного гуля. он сохранял в свое душе где-то глубоко странную веру в чудо, возможно хотел думать, что этого не в самом деле, слишком долго утешал, да загонял он не себя, а других, пытался найти виноватых только от чувства, что завтра он тоже обязательно потухнет. он не желал углубляться мыслями в причину его смерти, не хотел слышать голоса других, точно создал вокруг себя твёрдую стену. это не импульсивность и не инфантильность. из сердца словно выдрали половину, которую заполнил эфир. а мысли словно заполонила только пустота, которая порой делила место с обидой. он не пускал слез, был всё так же суров и серьёзен, только казался мрачнее обычного. трудно оставаться полностью равнодушным. дью не спал точно в последние сутки. другие гули тоже переживали утрату, но есть то, с чем приходится просто смириться и продолжить жить. дью был надвигающейся тенью, источающей все больше негативных эмоций, заражая своей колкостью и резкостью других. это было неправильно, но такого гуль тоже не понимал. он долго сидел в тихом пустом зале монастыря прямо рядом с телом эфира. смотрел, въедался своим взглядом в его увядшую неживую кожу. голодный. злой. расстроенный. дью смотрел на него сверху вниз, постоянно обходя кругом. не любовался, скорее выражал своё презрение, винил, но без слов. не касался, но явно хотел сделать что-то. хотя бы обхватить ладонь, сжать посильнее. но дью знал, что это ничего не принесет. сделает только больнее и снова заставит его злиться. — сдох и теперь думаешь, что стал счастливей? гадкий эгоист. гуль ругался вслух, но совсем не смотрел на тело рядом, уводил взгляд в маленькое окошко. а голос раздавался эхом по широкому помещению. ему нужно было поговорить с кем-то, но говорить с трупом, кажется, глупость. сам позлишься, сам сделаешь глупость. желудок тянуло от голода, кажется, дью был готов сожрать прямо сейчас кого-то полностью. — ни о ком не подумал, обо всех забыл, просто взял и сдох. и за что тебя жалеть? голос становился напряжнее и огненный сдавливал в руке уже запястье эфира, подняв его. холодное. точно мертвец. в моменте острые зубы его впились прямо в чужую руку, что есть силы, дью кусал кожу, видел эти трупные пятна, а на языке смакует кровь, которая уже в большинстве своём свернулась. красивый мраморный цвет кожи снова раскрасился гадкими красками, что вызвались только от голода содо. органы внутри чужого тела уже начинали разлагаться, первые 72 часа так и будет происходить... я прошло почти двое суток с момента смерти. огненный не мелочился, стащил тело на холодный пол только затем, чтобы вонзить клинок где-то возле сердца, и ещё, и ещё, просто бить внутрь тела было бы глупо, поэтому разрывая одежду на широкой груди, коготками содо очерчивает место, где предположительно должно находиться сердце. было трудно просто держать себя в руках, но разум был точно затуманен голодом, ужасным голодом и ненавистью. клинок так легко разрывает жесткую кожу, а под той находится мясо, правда, уже остывшее. — ну и где твоя сила сейчас, итэр? где твоя самоуверенность? желание жить? ты лежишь бездыханным мешком на пыльном полу, даже не имея об этом понятия, правда? вопросов было так много, но они были скорее риторические. ответ на них огненный и так знал, поэтому продолжал расковыривать пальцами ножевые раны, видя, как сильно пачкается. свернувшаяся кровь имела странный привкус, содо снова морщился. он бы её точно не выпил, будь возможность. мышцы итэра явно поубавились, точно стали куда менее эластичными, эта плотность даже от части раздражала дью. — даже мышечную массу потерял. видел бы ты себя таким, точно бы не захотел переживать смерть снова. не скупился на еще пачку упрёков, даже если они будут сказаны в пустоту, даже если их никто не услышит, так его душа хотя бы будет спокойно. тяжело вылить всю черноту, что смогла там скопиться. проходящие часы были похожи на вечность, которая хотела вывернуть гуля полностью, наверное, эфир не хотел так издеваться над содо. точнее, совсем не хотел. вкушая сердце квинта, гуль точно ни о чем не жалел. длинным горячим языком он вёл по тонкой сердечной ткани. сердце итэра было таким же уродливым, как и он сам. потерявший себя и свою личность, своих друзей, семью. но похоже, труп это ни разу не волновало. белоснежные кости квинта были очень красивые, чем-то схожие на сахар. они преобладали восхитительно прелестный цвет при свете лунном, на это можно было достаточно долго любоваться. огненный гуль тяжело выдыхал через нос всё то, что в нем осталось. он всё ещё сидел сверху, так равнодушно вглядывался в лицо покойника, оглаживал окровавленными пальцами зеленовато-синеватую кожу щёк, слегка сжимал и оставлял еще следы. ему было жаль, так жаль, что всё вышло именно подобным образом. содо слишком часто срывался на эфире и раньше, не проявлял достаточно терпимости, а сейчас и вовсе изуродовал его туловище только под натиском своих личных обид. — ты извини, что так вышло. но извиняться было поздно. неважно, это была лишь минутная слабость. и в ней он тоже был готов обвинить квинта. да только дверь в зал раскрылась, проник внутрь свет свечи. одна из сестёр, которой точно не спалось в такой поздний час, была обеспокоена слишком громким хлюпаньем где-то изнутри. дьюдроп махнул хвостом, прежде чем поднялся, чтобы взглянуть на девушку. выронив из рук свечу, с едва слышным писком, она хлопнула дверью. — прискорбная картина.