Dollfaced

Три взмаха щеткой вправо. Два влево. Рука ласково касается его лба, раскидывая пряди челки по сторонам. Шадоу Милку хорошо знакома эта последовательность действий. Его волосы всегда расчесывают одинаково, движениями почти механическими — настолько идеальны они в освоенном повторении. Каждая щетинка щетки всегда скользит по его закрытым векам с такой легкостью, с такой заботой, что ловко избегает всех мест, куда может ткнуться и уколоть. Несколько финальных штрихов тоже неизменны — все непослушные прядки приглаживаются и распределяются на свои места прежде, чем щетка опускается обратно на туалетный столик. Пальцы Пьюр Ваниллы движутся в волосах Шадоу Милка к его плечам, мягко опускаются на них. — Вот так. Готов к новому дню?  Шадоу Милк не отвечает. Шадоу Милк не отвечает уже очень, очень давно.  Его глаза открыты, но они блеклые, невидящие. Перед ним — расфокусированное, мутное пятно, когда он пустым взглядом смотрит вперед. Собственное мертвенно-тусклое отражение смотрит в ответ, то появляясь, то исчезая из виду. Его тесто кажется сегодня необычайно бледным, лишенным всякой искры цвета — подстать безжизненным глазам. Его выражение лица абсолютно пустое — идеальная маска безэмоциональной куклы, красующейся в струящейся робе на табурете. Его волосы выглядят красиво. Они всегда выглядят красиво. Пьюр Ванилла хорошо заботится об этом. Шадоу Милк может почувствовать своей спиной его соулджем — дразнит своим теплом, излучаясь им с чужой груди. Единый и цельный снова, бахромящийся переливами магической мощи, которая некогда принадлежала только лишь одному Шадоу Милку. Принадлежала по праву первоиспеченного. Его причина жить, причина  б ы т ь  — теперь полностью под властью другого. Брошь, которую когда-то с гордостью носил Шедоу Милк, давно выброшена. Она опустела вместе с исчезновением последних следов его прежней сущности в тот же момент, как Пьюр Ванилла поглотил все своим соулджемом.  Когда-то это имело значение. Шадоу Милк тоже имел значение. По крайней мере, попытка снова что-то значить была. Последнее усилие, последний вызов судьбе, перед лицом которой их поставили. Каждый Зверь в отчаянной ярости пускал в ход клыки и когти, пытаясь вернуть то, что было отнято у них так давно. Один за другим они вновь были наказаны за свою глупость; один за другим они потерпели поражение. Сила Древних исходила от самих ведьм, созданная специально для них. Само их предназначение предписало им одержать победу над своими предшественниками в пылающих лучах славы — все, чтобы вновь объединить соулджемы в изначально задуманную форму и суть. Как забавно. — У меня сегодня встреча с друзьями. Пьюр Ванилла отходит от туалетного столика и принимается рыться в своем шкафу.  — Мы собираемся вместе обсудить Зверей. Не хотел бы присоединиться? Бессмысленная попытка. Шадоу Милк не ответит ему, он не произнес ни слова с тех пор, как у него забрали соулджем. Даже остаточные вихры его собственной магии не в состоянии прислушаться к нему такому — лишенному силы и воли. Если бы в нем осталась хоть искра силы, хоть одно заклинание, которое можно было бы выкрикнуть в воздух, все было бы по-другому. Даже с крошащимися, вымазанными джемом зубами Шадоу Милк продолжил бы сражаться. Он бы даже опустился до того, чтобы бросаться на противника, как самый буквальный зверь, он бы кусал, царапал и рвал, он бы– он бы – Он бы облажался. У него ничего нет. Он сам — ничто. Доставил бы ему вообще радость изувеченный вид его пленителя? Способен ли он по прошествии стольких лет испытывать подобные чувства? Есть шанс, что у его бывших друзей дела обстоят лучше, чем у него. С другой стороны, возможно, они, как и он, превратились в беспомощные пустые оболочки, или оказались снова заперты, несмотря на обещание Пьюр Ваниллы. Они злятся? Им больно? Замышляют ли месть, которая не укладывается даже в мимолетные надежды Шадоу Милка? Он надеется, что они в порядке. Он знает, что это не так. — Итак, — Пьюр Ванилла возвращается; раздается шуршащий звук, как будто он разворачивает ткань. — Пойдем. Давай оденем тебя, а потом мы сможем спуститься вниз. Его рука касается руки Шадоу Милка, сжимается вокруг ладони, осторожно поднимая его на ноги. Тесто Шадоу Милка мурашится даже после того, как Пьюр Ванилла убирает от него руку; оно покалывает, отдается неприятным зудом, который даже не сцарапать. Шадоу Милк стоит неподвижно, как камень, с пустыми и опущенными глазами, пока Пьюр Ванилла методично раздевает его. Когда он обнажается, Пьюр Ванилла никогда не задерживаются прикосновениями надолго. Напротив, его касания кажутся беспристрастными, короткими и бесцеремонными. Совсем не такими, как когда они остаются наедине ночью. Когда Шадоу Милк сворачивается калачиком в его постели, а рука Пьюр Ваниллы нежно гладит его по волосам или сжимает плечо в утешении. Тогда прикосновения даются ему свободно — скудная попытка приободрить и успокоить, на которую не отвечают ничем, кроме отведенного взгляда. — Я здесь, — мантра Пьюр Ваниллы неизменна. — Ты не должен быть одинок, Шадоу Милк Куки. Такие слабые попытки проявить доброту жалки, настойчивы — Отвратительны. Но по крайней мере Шадоу Милку недолго приходится дрожать на холодном утреннем воздухе: на него уже осторожно натягивают новую робу, просовывая руки в рукава, прежде чем полностью расправить ткань. Когда она полностью опускается до лодыжек, Шадоу Милк рассеянно мажет взглядом по своему отражению… Перед глазами зрелище, от которого сводит желудок в отвращении. Он одет в темно-синюю мантию с золотыми вставками и высоким воротником, вызывающими омерзление своей фамильярностью. Не хватает только замочной скважины в центре. — Я подумал, что тебе, возможно, надоело носить мои старые вещи, — голос Пьюр Ваниллы тошнотворно добр, что резко контрастирует с ужасом, который забирается под тесто Шадоу Милка. — Я попросил швею сделать что-нибудь по твоему вкусу. Тебе нравится? Шадоу Милк это ненавидит. Ненавидит, ненавидит, ненавидит. Он ничего не говорит. Пьюр Ванилла воспринимает его молчание как принятие, поднимает руку и нежно касается его щеки. Его взгляд блуждает по идеальной маске безмятежности Шадоу Милка, губы тянутся в легкой улыбке. — Я бы хотел, чтобы ты поговорил со мной. Шадоу Милк не станет. Последние тлеющие угольки неповиновения, последнее сопротивление, которое он оказывает божеству, стоящему перед ним. Зверь Обмана может быть побежден, превращен в жалкое посмешище, обожаемое в качестве домашнего питомца, но он не подчинится. Апатия, Лень и Молчание — его постоянные спутники, помогающие ему пережить каждый несчастный день. Его финалом станет полное Разрушение себя самого — он позволит ему поглотить себя целиком и полностью, так, чтобы ничего не осталось. Ему легче существовать как ничто. Ему легче каждый раз, когда Пьюр Ванилла отворачивается. Пьюр Ванилла все еще смотрит на него, ласково убирая челку с глаз Шадоу Милка с медленным вздохом. — Прошу прощения. Роба снова растрепала твои волосы. Его опять сажают обратно на табурет, опять берут в руки щетку, наклоняют его голову вперед — глаза Шадоу Милка закрываются. Три взмаха щеткой вправо. Два влево. Рука ласково касается его лба, нежно приглаживая челку. — Хорошо. Пойдем завтракать? Шадоу Милк ничего не говорит. Это не имеет значения. Его рука уже в чужих руках, дергающих за ниточки, и у него не остается воли отказаться. Грустная улыбка Пьюр Ваниллы — мимолетным проблеском по лицу, прежде чем Шадоу Милка медленно уводят из комнаты, а реквизит переносят на следующую сцену. Не его сцену. Не его представления. Каждый новый рассвет приносит с собой еще одно утро, которое он вынужден терпеть. Рутина уже въелась ему в подкорку. Утро приносит с собой еще один завтрак, к которому он не притрагивается, еще один ряд деликатных вопросов, на которые он не отвечает. Еще один день его новой вечности в качестве ценного трофея Ванильного королевства. День пройдет. Как всегда, медленно и мучительно, мгновения растянутся в годы, пока Шадоу Милк будет пусто смотреть в пространство и считать каждую проходящую секунду. Ему никогда не дозволяется отходить далеко от Пьюр Ваниллы: он может быть и побежден, но по-прежнему представляет угрозу, как свернувшаяся в траве змея, готовая обнажить клыки в любой момент. Редкие дозволяемые моменты уединения ценны, хотя и мимолетны. В углу его комнаты отведен уголок под чтение, там же витражное окно с мягким диванчиком. В дождливые дни Шадоу Милк будет лежать в подушках, прижавшись щекой к холодному стеклу, и наблюдать, как мир проходит мимо него. Сейчас это — самое близкое к тому, что можно назвать наслаждением жизнью. Погружение в драгоценную тишину и отсутствие кого-либо, кто притягивал бы к себе. Сегодня удача не столь милостива к нему. Пьюр Ванилла крепко держит его за руку. До самой ночной разлуки не будет передышки от близости.  По крайней мере, он услышит что-то о Зверях. Возможно, им действительно живется лучше, чем ему — возможно, они сбежали или были убиты за попытку. Смерть — это милость. Шадоу Милк не может расчитывать на подобное более.  

***

  Технологии Золото-Сырного королевства не перестают удивлять. Возможно, немного глупо расставлять металлических скарабеев над каждым креслом за длинным столом для совещаний, но Пьюр Ванилла, похоже, ценит соблюдение приличий. Шадоу Милк сидит рядом с ним, сложив руки на коленях и отсутствуя взглядом, в то время как крылышки на устройствах раскрываются с быстрым жужжанием и среди стремительного, размытого движения начинают формироваться голограммы. Над каждым креслом один за другим мельтешат статикой экраны, на которых появляются три до боли знакомые фигуры. Экран четвертого скарабея остается пустым, издает резкий гудящий звук, прежде чем окончательно погаснуть.  Вайт Лили Куки не присоединится к ним. Как неудивительно. — Ах! Вот и вы, — голос Голден Чиз Куки разносится по залу, в котором нет никого, кроме Шадоу Милка и его попечителя. Ее неподвижное лицо заполняет экран при взгляде на Пьюр Ваниллу, который дружелюбно машет в ответ. — Я подумала, что у вас, возможно, снова возникли проблемы с устройствами. Так оно и есть, если судить по широкой груди Дарк Какао Куки и ничему больше в зоне видимости его экрана. — Чепуха! — из динамиков доносится веселый голос Холлиберри Куки, сопровождаемый треском помех. — Моя внучка была так рада помочь. Она у меня такая умная печенюшка! — Приветствую вас, друзья мои, — с улыбкой отвечает Пьюр Ванилла. — Однако, Дарк Какао Куки, не мог бы ты поднять устройство немного выше? Раздается скрежет, за которым следуют звуки возни, и экран с Дарк Какао наконец перемещается — немного вверх, так что теперь Шадоу Милку открывается вид на широкие мужские плечи. — Этого достаточно? — Я... да, — сдается Пьюр Ванилла. — Все в порядке. — Право слово, Дарк Какао Куки, — упрекает его Холлиберри. — Обратись к кому-нибудь из своих помощников! Молодежь гораздо лучше нас разбирается в технологиях. — Позвольте напомнить вам, — вздыхает Голден Чиз, — что я старше вас обоих и прекрасно справляюсь? Честно говоря, проще и быть не может. — Друзья мои, — спокойно перебивает их Пьюр Ванилла, — я рад видеть вас всех в добром здравии. И спасибо тебе, Голден Чиз Куки, за то, что позволила нам встретиться вот так. — Конечно! — Голден Чиз гордо вздергивает подбородок. — Может, мои сокровища и хорошо охраняются, но вы все слишком долго были лишены моего великолепия. — И вправду, — смеется Пьюр Ванилла. — Расскажешь, как поживают твои сокровища? И как поживает Бернинг Спайс Куки? Руки Шадоу Милка слегка сжимаются. Комната ощущается опасно холодной; его волосы вздрагивают в ответ, а глаза наполняются беспокойством. Нет.  Закрой их.  Ничем не выдай себя. Ничего не чувствуй. — Думаю, настолько хорошо, насколько это возможно, — тон голоса Голден Чиз меняется с дружелюбного на более отчужденный. — Он очень занят в моем Золотом Колизее.  Пьюр Ванилла клонит голову вбок: — Золотом Колизее? — Ну, я же не могла вечно держать его спящим в саркофаге. С таким же успехом можно было бы замуровать его обратно под древо, — Голден Чиз протягивает руку — крошечное устройство в ее ладони мигает зеленым, отображая крошечный, еще более искаженный экран. Хотя разглядеть проблематично, но расплывчатое красное пятно вырисовывается знакомой крупной фигурой. — Поэтому, — продолжает она, — я перенесла его в меньшую часть Золотого Города. Гладиаторская арена с нескончаемым потоком бойцов, чтобы он мог сражаться и разрушать все, что ему заблагорассудится. И все это, без прикосновения к моим сокровищам, — ее ладонь сжимается, и экран исчезает. — Довольно изобретательно, как я сама считаю. — Понятно! — радостно отзывается Пьюр Ванилла, тогда как Шадоу Милка начинает тошнить с новой силой. — Это очень умно. Это пытка. Новый непрерывный цикл вечности в мире, которому даже не хватает порядочности, чтобы кончиться. Шадоу Милк задается вопросом, что бы сейчас подумал о нем Бернинг Спайс. Возможно, Бог Разрушения даровал бы ему то, чего он жаждет. Увидев перед собой лишь пустую оболочку, оставшуюся от своего товарища, просто свернул бы ему шею и позволил бы тем самым безвольно упасть на пол перед ним. Это было бы добросердечно. Это было бы милосердно. Это было бы большим, чем то, чего Шадоу Милк заслуживает. — Что насчет тебя, Дарк Какао Куки? — внимание Пьюр Ваниллы переключается на разворот широких плеч на соседнем экране. — Как обстоят дела у Мистик Флор Куки? — Без изменений, — следует грубоватый ответ Дарк Какао. — Как только ее поместили в камеру предварительного заключения, она окружила себя и это место коконом. На любые попытки вытащить ее оттуда реакции не последовало, и вся еда до сих пор остается нетронутой. — Вот как, — Шадоу Милк чувствует, как взгляд Пьюр Ваниллы на мгновение останавливается на нем, прежде чем он вздыхает. — Я понимаю. Возможно, ей просто нужно больше времени. Смехотворный бред. Она больше никогда не явит себя миру. Мистик Флор всегда наслаждалась закатами. Высоко на горной вершине, со своим Хэтэ на коленях, она наблюдала, как день окрашивается в ночь. Ветер шелестел в ее одеждах, морозной поступью пробирался под них, но, казалось, она никогда не обращала внимания холод. Как жестоко, что темное, безмолвное подземелье стало местом ее последнего упокоения. — Не смотри так мрачно, Пьюр Ванилла Куки! — улыбчивое лицо Холлиберри приближается к экрану. — Этернал Шугар Куки вот прекрасно освоилась на новом месте! Пьюр Ванилла заметно оживляется: — Правда? Правда? — Конечно! — Холлиберри сияет от счастья. — В Королевстве Холлиберри самые роскошные покои, которые ты когда-либо видел! Она спит днем и ночью на самой мягкой кровати во всем замке и пьет пряный ягодный сок целыми бочонками. По-моему, она просыпалась не больше, чем на минуту, прежде чем снова отключиться! Шадоу Милк снова плотно закрывает глаза. Ах. Так вот что они приняли за ее счастье. Уничтожение сознательности. Он задается вопросом, как поживает ее сад. Зачах ли он без своей хранительницы? Остался ли хоть один сахарный ангелочек, покорно ухаживающий за наследием своей падшей хозяйки? У нее уже был дом, идеальный рай, который защищал ее от жестокости ее собственного создания, а они взяли и вырвали ее с корнем. — А что на счет тебя, Пьюр Ванилла Куки? — голос Дарк Какао неприятно расползается по тесту Шадоу Милка. — Что с твоими собственными... попытками? Именно ради него ты попросил нас об этом. Все глаза впяливаются в Шадоу Милка. Он продолжает рассеянно смотреть перед собой, отказываясь встречаться с чьим-либо оценивающим взглядом. Совершенная и идеальная кукла, ни один волосок не выбился из прически. Он не рычит, не хмурится — ничем не выдает своего презрения к лицам, что смотрят на него сверху вниз.  — Шадоу Милк все еще приходит в себя, — мягко поясняет Пьюр Ванилла. — Я показал ему королевство. Он не причинил мне никакого вреда, и я делал все возможное, чтобы присматривать за ним, пока он… пока он привыкает. — Хм, — Голден Чиз окидывает его пренебрежительным взглядом. — Не очень-то он разговорчив, да? Насколько помню, на поле боя он был довольно болтливым малым. — Как я уже сказал, он привыкает. Восстанавливается, — улыбка Пьюр Ваниллы ломается — напряжением или грустью, Шадоу Милк не знает. — Я считаю, что всем Зверям потребуется немало времени, чтобы приспособиться. — Будь осторожен, — коротко замечает Дарк Какао. — Зверь Обмана представляет для тебя особую угрозу, Пьюр Ванилла Куки. Зверь Обмана — пустая оболочка, годная только для красивой демонстрации. Показухи. — Я понимаю твое беспокойство, Дарк Какао Куки, — рука Пьюр Ваниллы поднимается и касается пальцами соулджема. — И ценю твою готовность попытаться. Как я уже говорил, я не считаю, что повторное запечатывание Зверей принесет что-то, кроме боли. Наш мир может быть для них новым, но я верю, они смогут принять его, если им дать такую возможность. — Твоя непоколебимая вера в лучшее всегда превосходила мою собственную, — ровно отвечает Дарк Какао. — И именно эта вера всегда вела нас вперед. — Все так, все так! — смеется Холлиберри. — Я полностью доверяю мнению Пьюр Ваниллы Куки! Мы более чем способны дать отпор, если возникнут проблемы. Крепкая рука на его шее. Засохший пряник и тяжелый кнут. — Кроме того, — добавляет Холлиберри, — возможно, Пьюр Ванилла Куки был первым из нас, кто решился на такое милосердие, но он также был первым, кто воспользовался всей мощью соулджема. Я не вижу причин сомневаться в нем сейчас. — Спасибо тебе, Холлиберри Куки, — с улыбкой говорит Пьюр Ванилла. Поглаживает брошь и продолжает: — Я искренне верю, что, если мы будем продолжать в том же духе, Звери найдут свое место в нашем мире. Ярость Шадоу Милка ощущается странно в таком состоянии. Гнев злостно тлеет в груди, но его заглушает оцепенение, охватившее до глубины души. Он ненавидит их, ненавидит каждое лицо в этой комнате, ненавидит то, как они улыбаются и смеются между друг другом — спасители печеньечества, гордо стоящие на украденных благословениях. Нет — не украденных. Заслуженных. Вырванных из рук недостойных, тех, кто больше не годился ни для чего, кроме существования. Существования, вызывающего негодование у всех, кроме несчастного, сбитого с толку печенья, которое сидит рядом с Шадоу Милком, одаривает его добрым взглядом и успокаивающе сжимает его колено.  — Шадоу Милк Куки? Все взгляды снова устремлены на него. Вероятно, выражение его лица изменилось, по идеальной маска прошла трещина под тяжестью сырового, ревущего отвращения, которое накатывает волнами. Он чувствует, как изучающие взгляды снова оценивают его, разглядывая безмолвную, сломанную куклу, сидящую среди святых. Для него нет места за их столом. Он здесь, потому что это потакает капризам Пьюр Ваниллы. Его заблудшим представлениям о дружбе. О понимании. Пауза. Будто все ждут ответа, который Шадоу Милк никогда не даст. В конце концов, взгляды отрываются от него; завязывается новый разговор, что-то о границах и Парфедии, который тает под жужжанием в ушах Шадоу Милка. Звери в качестве темы для обсуждения выбрасываются так же легко, как были выброшены сами, как не более чем послемысль. В конце концов, есть дела поважнее. Брезжит новый рассвет, ведомый новыми соулджемами процветания и порядка. Какой чудесный, совершенный мир они создадут вместе. В груди Шадоу Милка холодеет, в животе все сжимается и болезненно ноет. Это чувство усиливается с каждой нежной улыбкой обращенной к нему. Рука Пьюр Ваниллы все еще покоится на его колене, и это успокаивающее прикосновение заставляет голову Шадоу Милка идти кругом в протесте. Он не хочет здесь находиться, не хочет, чтобы ему снова и снова напоминали о его одноразовости. О жизни, вечно зависящей от милости его создателей, а теперь и от милости тех, кто просто лучше него. Созданный с единственной целью, но потерпевший неудачу. Проба пера для будущих, идеальных героев, которые храбро шагают вперед там, где он споткнулся. Он был создан, они — были избраны. Шадоу Милк — ничто. Ошибка, которую закинуть бы в дальний подкроватный угол. Неприглядный дефект, сохранившийся на картине мира, в котором для него нет места и никогда не будет. Его существование — это милосердие, порожденное отвратительно неуместной жалостью, нежеланием стереть то, что неуместно. Его страдания — это отправная точка для обучения следующего поколения богов на чужих ошибках. Разрушенные останки Хранителя Знаний оказались столь же поучительными, каким был он сам. Время в зале собраний проходит незаметно; разговоры — не более чем унылый гул, пока Шадоу Милк сидит, ненавидит и изнывает от горя. Солнечные лучи обжигают лицо, и он снова закрывает глаза, стараясь как можно лучше отстраниться от окружающего мира. Глубокая, ледяная ненависть приливает и отливает в его джеме бессмысленными волнами, не имеющими значения без усилий, на которые он не способен. Только когда Пьюр Ванилла касается его щеки, Шадоу Милк в конце концов осознает, что голоса смолкли. Когда он размыкает дрожащие веки, солнце уже садится за горизонт. Как долго он здесь пробыл? Как долго они обсуждали свой дивный новый мир, построенный на обломках прошлого? — Шадоу Милк Куки, — ласково зовет Пьюр Ванилла. — Ты не спишь? Бессмысленные вопросы отскакивают от кирпичной стены. Разговаривает со своей куклой, как разыгрывающий сценки ребенок. — Прости, что это заняло так много времени, — ладонь Пьюр Ваниллы ложится на руку Шадоу Милка, мягко направляя его вверх. — Ты, должно быть, проголодался. Пойдем поужинаем, хорошо? Пьюр Ванилла ждет — он всегда ждет, всегда дает Шадоу Милку время на ответ, которого так и не дождется. И только когда тишина становится невыносимой, его улыбка исчезает, и тихий вздох эхом разносится по просторному помещению, прежде чем Шадоу Милка из него выводят. Сломанная игрушка никогда не станет такой интересной, как хотелось бы. Наступает очередной вечер с очередным циклом повторений. К ужину он не притрагивается, питаясь только ложками супа, которые подносят к его рту знакомые руки. Вечернее умывание, быстрое и аккуратное; шампунь пахнет пряной ванилью — тошнотворно-приторный аромат, от которого у Шадоу Милка сводит желудок, когда Пьюр Ванилла втирает его в волосы. Возможно, дело не в аромате, а единственно в том, что к нему т а к прикасаются: руки Пьюр Ваниллы всегда разминают тесто его головы очень нежными движениями, но при каждом нажатии ощущается боль. Тело Шадоу Милка в последнее время постоянно болит. Когда он просыпается, его глаза часто опухают, а суставы ноют при любой физической нагрузке. Даже шаги, легкие и непринужденные шаги в такт натягиваемым Пьюр Ваниллой струнам, кажутся медленными и даются невыносимо тяжко. Хроническое чувство слабости не проходит даже в те дни, когда он спит. Его тело словно постоянно ведет войну с самим собой, постепенно разрушаясь. Мытье завершается в обычной тишине. Когда он выходит из ванны, его немного успокаивает долгожданное отсутствие проклятой робы на себе, а Пьюр Ванилла начинает его подготовку ко сну. На голову Шадоу Милку натягивают его обычную ночную рубашку, которую Пьюр Ванилла ему одолжил; руки просовывают в рукава, прежде чем отвести к туалетному столику и снова усадить на знакомый табурет. Пьюр Ванилла поднимает щетку, отводя волосы Шадоу Милка в сторону и подставляя его шею холодному вечернему воздуху. Три взмаха щеткой вправо. Два влево. Рука ложится на плечо Шадоу Милка. — Ты… — колебание, сомнение. — Ты был расстроен сегодня, не так ли? Ах. Возможно, маска Шадоу Милка все-таки и вправду дала очень видимую трещину. Ему всегда трудно контролировать свои волосы во моменты стресса: они вихрятся тьмой, когда он уже просто не может, дрожат от горя и ярости. Со временем он их укротит. Задушенные его горечью, они станут такими же слабыми и кроткими, каким стал он сам. — Прости, Шадоу Милк Куки, — извинения Пьюр Ваниллы сопровождаются новым сжиманием руки Шадоу Милка. Его поднимают и подводят к кровати, он смотрит в пол, пока Пьюр Ванилла помогает ему забраться. — Я надеялся, что новости будут лучше. Я знаю, мои друзья пытаются. Я... — он сглатывает. — Я все еще пытаюсь. Шадоу Милк сидит на одеяле. Когда его руку отпускают, она безвольно падает рядом. Его ноги свисают с кровати, пока он продолжает невидяще смотреть перед собой, отказываясь встречаться взглядом с грустным чужим, блуждающим по нему. — Я знаю, ты не станешь со мной разговаривать, — Пьюр Ванилла садится рядом с ним, матрас скрипит под его весом. — Я знаю, тебе все еще больно. Все еще злишься на меня. Я понимаю. Понимание. Чудесненькая маленькая ложь, в которую Пьюр Ванилла верит всем сердцем. Возможно, когда-нибудь он воплотит ее в правду. Возможно, он, наконец, превратит Шадоу Милка в то печенье, каким хочет его видеть. Это возможно. У Пьюр Ваниллы есть все время на свете. — Я хочу, чтобы все были счастливы, — его голос мягкий и тихий. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Даже если когда-то мы были врагами, это не значит, что на этом наша история закончилась. У тебя есть шанс стать кем-то другим. Кем-то новым. Шадоу Милк не хочет быть кем-то новым. Он был создан для того, чтобы быть тем, в ком нуждались другие. Он презирал это. Он сбросил оковы судьбы только для того, чтобы быть скованным серебряными цепями. Теперь любимейшее творение своей создательницы протягивает ему руку, предлагая ступить на путь, который требует принятия собственных неудач и необходимости быть кем угодно, только не тем, кем он решил стать в тот момент, когда Хранитель Знаний погиб от его рук. В перерождении не найти утешение.  Уничтожение — самый милосердный вариант, но Пьюр Ванилла никогда этого не допустит. Его собственная эгоистичная доброта требует, чтобы Шадоу Милк продолжал быть в его жизни. Его жадность и гордость не позволят объекту его неуместной привязанности умереть, как он того желает, потому что такая смерть освободила бы самого Пьюр Ваниллу. Освободила бы от бремени существования Шадоу Милка, от маленькой уродливой правды, которая таится между ними. Шадоу Милк — это то, кем он был раньше. То, что нельзя спасти. То, что должно было быть уничтожено давным-давно. Это милосердие не дарует облегчения. Золотая клетка остается клеткой. Шадоу Милк будет вечно находиться в подвешенном состоянии, пока наконец не подчинится нежной руке, держащей его собственную. Шуршат простыни. Пьюр Ванилла наклоняется, укладывая Шадоу Милка на подушки. Натягивает одеяло до его подбородка, ласково укутывая, переворачивает его на бок и поправляет подушку у него под головой. Одеяло слишком тяжелое, слишком теплое — становится невыносимо душно, когда Пьюр Ванилла накладывает еще несколько, одно поверх другого.  Возможно, он боится, что Шадоу Милк замерзнет ночью. Искаженная, неуместная доброта снова обхватывает горло удавкой. — Все в порядке, — тихонько шепчет Пьюр Ванилла. Наклоняется, выключая прикроватную лампу, и комната погружается в темноту, только полоска лунного света пробивается сквозь шторы. — У тебя есть столько времени, сколько тебе нужно. Я буду рядом. Ладонь скользит по щеке Шадоу Милка. Нежность и тоска по молчаливой, послушной оболочке, завернутой в одеяла Пьюр Ваниллы и его аромат. — Я не оставлю тебя. Обещаю. Такова окончательность его проклятия. Глаза Шадоу Милка уже закрыты. Он чувствует, как смещается вес на матрасе, когда Пьюр Ванилла поднимается на ноги. Раздается шарканье, стук его посоха, ранее прислоненного к стене. Шаги удаляются, и дверь открывается с громким скрипом. Пауза. В воздухе виснет тяжелая тишина — как будто Пьюр Ванилла оглядывается назад, наблюдая из дверного проема, как сгущаются тени. Наконец, повторный скрип — дверь закрывается, щелкает замок. Безмолвный покой обнимает комнату, как старого друга. Шадоу Милк выдыхает медленно и мягко, пока его разум блаженно очищается и пустеет. Сон опустошает его, как ничто иное, — это краткое избавление от реальности, которое он приветствует с распростертыми объятиями. Чернота под его веками сладко опутывает сознание, охотно ускользающее в нежную ночь. Сны ему не снятся.