Реинстинкт

Питер никогда не чувствовал себя по-настоящему особенным. Он был умным, сообразительным, но в системе иерархии А/Б/О — обычным бетой. Ни силы альфы, ни чувствительности омеги. Просто… между. Он уже смирился с этим. Но всё изменилось после аэропорта. После протянутой руки гения, миллиардера, и… альфы, чья аура заполняла собой всё пространство, куда бы он ни вошёл. Тони Старк был другим. Опасным. Блестящим. И Питер — глупо, наивно — согласился переехать в его башню. Он ещё не знал, что этот запах, который преследует его всё чаще — не просто привычка. Это начало конца его бета-жизни. Питер снова вернулся поздно — тётя Мэй пригласила его на ужин, и он еле успел на последний поезд обратно. Башня Старка встретила его тишиной и едва уловимым ароматом… тёплым, привычным. Он снял кроссовки и пошёл по коридору к своей комнате, остановившись у кухни. В свете ночника Тони сидел за столом в спортивных штанах и тонкой футболке, попивая что-то янтарное из стакана. — Не спишь? — спросил Питер, стараясь не смотреть слишком долго. Но взгляд всё равно скользнул по его обнажённым предплечьям, ключицам… — Ждал тебя, малыш, — спокойно ответил Тони, взглянув на него с той самой тёплой, но опасной улыбкой. Питер сел напротив, немного растерянный. — Я задержался у тёти Мэй. Просто ужин… — Пахнешь, как дом. — Голос у Тони был низкий, расслабленный. — Но уже не совсем. — Что? — Питер нахмурился. — Ничего, — Тони сделал глоток и прищурился. — Просто ты меняешься, детка. — Это, наверное, из-за экзаменов. Последний год. Стресс. — Может быть, — согласился Тони. Но в его взгляде было что-то большее. Что-то… собственническое. — Знаешь, — добавил он, — мне нравится наблюдать, как ты растёшь. Из неуверенного школьника — в мужчину. В моего Паучка. Питер почувствовал, как его щёки заливает жар. Он опустил взгляд, стараясь не вдыхать слишком глубоко — но воздух пах… Тони. Слишком сильно. — Я всегда буду рядом, — прошептал Тони, вставая и останавливаясь за его спиной. Его пальцы легко коснулись плеча. — И когда ты будешь готов — просто скажи. Я позабочусь о тебе. Так, как должен. Он оставил Питера одного, с разбитыми мыслями и сердцем, которое колотилось, как безумное. — Принеси ещё блинов, а? — Сэм махнул рукой Джарвису, утирая рот салфеткой. — Эти штуки как наркотик. — Это потому что я сам их мешал, — небрежно бросил Тони, облокотившись на стол. Его взгляд, как всегда в последнее время, то и дело возвращался к Питеру. Питер молча ковырял омлет. Он почти не ел — желудок будто сжало изнутри. И не только желудок. — Всё нормально, паучок? — Тони заговорил с мягкой усмешкой, но глаза у него были внимательными, слишком внимательными. Питер вздрогнул от прозвища. Раньше оно казалось просто шуткой. Сейчас — как прикосновение к оголённому нерву. — Да… вроде, — ответил он тихо. — Хотя… Все обернулись к нему. — Что "хотя"? — спросила Наташа, наливая себе кофе. — Последние пару недель, — начал он неуверенно, избегая взгляда Тони, — я чувствую себя странно. В теле… какие-то изменения. Неуловимые, но… Они есть. Сначала я думал — стресс, выпускные, тренировки, но… это что-то другое. На мгновение в столовой повисла тишина. — Какие изменения? — голос Брюса был спокойным, как всегда. Питер пожал плечами: — Повышенная чувствительность, скачки температуры, раздражение… и запахи. Словно… они стали резче. Навязчивее. Особенно один… Он запнулся, не договорив. Тони не сказал ни слова, просто продолжал пить сок, будто это не касалось его. — Я подумал… может, это последствия укуса. Ну, мутировавший паук и всё такое. Раньше у меня не было… этого. А теперь… — он махнул рукой. — Может, стоит провести анализы? — Конечно, — Брюс кивнул. — После завтрака поднимемся в лабораторию. Возьмём кровь, посмотрим гормоны, маркеры. Не переживай. Такие вещи не редкость для… особенных организмов. — Спасибо, доктор, — облегчённо выдохнул Питер. — Лучше Брюс, — усмехнулся учёный. А Тони наконец заговорил: — Уверен, это просто взросление, детка. Но да, лучше проверить. Он встал из-за стола, прошёл мимо Питера и, проходя, легко коснулся его плеча. — Если что — я рядом. Всегда, понял, малыш? Питер остался сидеть с пылающим лицом и сбившимся дыханием. Лаборатория гудела привычными звуками — приборы, капельницы, экран с флуоресцентными графиками. Брюс надел перчатки и уже аккуратно брал кровь из вены Питера. — Расслабь руку, Питер. Немного щипнет. Питер отвёл взгляд и выдохнул. — Простите, что отрываю от работы. Наверное, я просто себе что-то накручиваю… — Даже если накручиваешь — лучше проверить, — мягко сказал Брюс. — Ты же знаешь, насколько нестабильной может быть мутация. Твои способности — уникальны. Пока шли тесты, Питер сел на кушетку. Через несколько минут Брюс вернулся к компьютеру и вгляделся в результаты. Его спокойное лицо слегка изменилось. — Что-то не так? — Питер попытался заглянуть через плечо. Брюс быстро закрыл экран. — Пока ничего определённого. Но я хотел бы сделать повторный анализ через пару дней — отследить динамику. Всё может быть связано с гормональным всплеском, резонансом с генами паука. В таких случаях лучше наблюдать в динамике. — Вы же скажете, если будет что-то серьёзное? — настойчиво переспросил Питер. — Обязательно, — ответил Брюс с лёгкой улыбкой. — Ты в надёжных руках. --- Через полчаса, когда Питер ушёл на тренировку, Тони вошёл в лабораторию, даже не постучав. — Ну? — спросил он сразу. Брюс кивнул, выводя данные снова на экран. — Гормональная активность изменилась. Уровень чувствительности к альфа-феромонам зашкаливает. У него усиливаются реакции, нестабильность в эндокринной системе. Тони… он переходит. — В омегу, — спокойно закончил Тони. Он смотрел на графики, но мысли его были где-то глубже. — Я знал, что это произойдёт. Он с самого начала был не просто бетой. Просто… спящий тип. — Ты знал и ничего не сказал? — Он не готов это услышать, — тихо сказал Тони. — Но он станет. Моим. Полностью. Брюс вздохнул. — Я не буду врать ему. Но пока что — я просто наблюдаю. — Это всё, о чём я прошу, — Тони усмехнулся. — Просто наблюдай. А я… сделаю остальное. Он развернулся на каблуках и ушёл, оставив Брюса наедине с экранами и странным чувством: будто только что стал соучастником чего-то гораз до большего, чем просто медицинское открытие. — Это вообще-то странно, — сказал Питер, откусив кусочек пиццы, но почти не жуя. — Я чувствую себя… ну, не знаю… не так, как раньше. — Ты и раньше был странным, — заметила Мишель, не отрываясь от книги. — А теперь ты странный с суперспособностями. Разнообразие радует. — Я серьёзно, Эм-Джей. Нэд придвинулся ближе, заинтересованно уставившись на друга: — Это что-то со способностями? Питер понизил голос, хотя вокруг почти никого не было — кафе в Бруклине в этот час было полупустым. — Я… сдал анализы у доктора Бэннера. Неофициально. Никто, кроме него и Старка, не знает. Я… не понимаю, что со мной. Начал чувствовать запахи. Очень ярко. Словно все чувства обострились, особенно обоняние. И… есть один запах, который буквально преследует меня. Он замолчал, как будто боялся произнести имя. — Один какой? — прищурилась Мишель. — Просто… тёплый, пряный, будто специи, — пробормотал он. — Он появляется, когда рядом Тон… — Питер осёкся. — Когда рядом определённый человек. Нэд вскинул брови: — Подожди. Ты хочешь сказать, что у тебя реакция на чьи-то феромоны? Типа как у… омеги? — Нет! — слишком резко ответил Питер. — Я бета. Всегда был. Это просто… последствия укуса. Мутации. Гормональный срыв, может. Всё нормально. — А что сказал Брюс? — спокойно спросил Нэд. — Что нужно понаблюдать в динамике. Анализы странные, но он не дал конкретного диагноза. Попросил повторить через пару дней. Сказал, что это может быть что угодно. Мишель наконец закрыла книгу и посмотрела прямо на Питера: — А ты не думал, что это не мутация? Что ты… меняешься? Питер сжал пальцы в кулаки под столом. В груди что-то болезненно кольнуло. — Это невозможно. У меня нет маркеров омеги. У меня никогда не было таких признаков. — Может, ты был латентным, — предположил Нэд. — Такое бывает. Я читал статью, что у некоторых пробуждение происходит позже. На фоне сильного влияния доминирующего альфы. Питер побледнел. > Альфа. Влияние. Тони. — Нет, — сказал он глухо. — Это не так. Я не омега. — Питер… — мягко начал Нэд, но Мишель перебила: — Не ври себе. Если тело говорит тебе, что ты меняешься — лучше услышать это от себя, чем от кого-то другого. Позже. Когда будет больнее. Питер опустил глаза, чувствуя, как ладони потеют. Он чувствовал себя чужим в собственном теле. Он выдавил из себя слабую улыбку: — Спасибо. Правда. Но… пока не хочу делать выводов. — Мы рядом, — сказал Нэд. — Всег да. — Только не прячься, — добавила Мишель. — Даже от нас. Башня затихла. Питер спал. Он вернулся с тренировки вымотанным — тренировочные дроны, пресс, отработка баланса на стенах, короткий душ… а потом ужин в столовой с остальными. У Тони не было возможности остаться — его вызвали на конференц-связь с Советом. Но он знал, что вернётся. Он всегда возвращался к нему. Ночь опустилась на Башню, густая и теплая. Тони вошёл в комнату Питера бесшумно, как тень. Он уже знал — Питер будет спать на боку, с приоткрытым ртом, слегка растрёпанными волосами и простынёй, сбившейся к талии. Это был его любимый момент суток. > Когда никто не мешает жажде. Он присел на край кровати, не касаясь Питера, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, детка, — прошептал Тони, сжав руки в кулаки, чтобы не дотронуться. Его взгляд скользил по полуобнажённой спине Питера, по нежной коже шеи, чуть влажным губам. > «Ты спишь, ничего не подозреваешь… А я думаю о том, как бы раздвинул тебе бёдра, втиснулся между ними, зажал руки, не давая вырваться… как бы заставил тебя извиваться, скулить, просить ещё…» — Этот ротик, — выдохнул он, опуская взгляд на губы Питера. — Ты даже не представляешь, как мне хочется почувствовать, как ты берёшь меня глубже… Как твои губы обхватывают член, пока ты смотришь снизу вверх, весь красный, послушный, мокрый… Он чуть наклонился вперёд, опираясь рукой о кровать. — Когда ты проснёшься настоящим… когда ты станешь моим, — голос дрожал, низкий, с хрипотцой, — ты будешь делать это по своей воле. Со слезами и стоном, от наслаждения. И ты полюбишь это, Паучек. Потому что я научу тебя. Он закрыл глаза, вдыхая запах. Феромоны Питера уже начинали раскрываться. Нежный, едва уловимый… но он был. И Тони жадно ловил его, как сигналы, как разрешение. — Ты ещё не готов. Но скоро. Скоро я заберу тебя. Весь. До последнего крика. Он встал, обернулся в последний раз и тихо исчез в темноте, оставляя за собой на подушке еле уловимый аромат своего желания — чтобы Питер проснулся с больным, сладким смущением и вопро сами, на которые не найдёт ответа. Питер резко проснулся, сердце стучало, как после пробуждения от странного сна. Он не помнил сюжета — только ощущения. Тёплые, липкие, горячие. Как будто кто-то… Он сел на кровати, сжал простыню. Пот. Жар. Пульсация внизу живота. — Что за… — прошептал он и провёл рукой по лицу. На подушке оставался аромат. Не его. Не знакомый, но пугающе приятный. Что-то глубокое, мускусное… почти сладкое. Он вдохнул — и внутри вспыхнуло. Жар. Желание. Без причины. Он резко отстранился от подушки, будто обжёгся. — Это… это бред. Никто не входил. Дверь была закрыта. Я… я один. Но тело подсказывало иное. Его кожа горела. Губы были влажными, дыхание сбивалось от одного только… запаха. Он уткнулся лицом в руки, пытаясь успокоиться. > «Может, я болею. Или… гормоны. Брюс же говорил — нестабильно. Просто сбой. Просто химия…» Но мозг предательски рисовал образы: крепкие руки, прижимают к матрасу; голос у самого уха — тёплый, низкий, шепчущий "малыш"; дыхание обжигающее. Он стиснул бёдра. Всё горело. Питер встал, прошёлся по комнате, открыл окно. Вдохнул ночной воздух — холодный, резкий. Запах всё ещё был на подушке. И он не знал, чей. Но внутри уже звучал ответ. Глухой, болезненно-сладкий. > Он знал. Просто не хотел знать. — Препарат готов, сэр, — отозвался Джарвис. — Доза скорректирована с учётом предыдущей метаболической реакции. Тони сидел в тени своей личной лаборатории. В руке он держал ампулу — бледно-красная жидкость тянулась, будто живая. Экстремис. Он уже не первый раз вводил его в микродозах, точно рассчитывая каждый шаг. Он ввёл содержимое шприца подкожно, глубоко вдохнул, задержал дыхание. По телу пошла мягкая волна жара — как привычная, уже родная вспышка энергии, на грани боли и экстаза. — Пульс сорок восемь. Температура повышена на 0.6 градуса. Стимуляция гипоталамуса в пределах допустимого. Побочных эффектов не зафиксировано, — отчитал Джарвис. — Отлично, — выдохнул Тони, расправляя плечи. — Покажи его графики. И сравни с моими. На голографическом экране развернулись две линии. Одна — Питера: гормональные скачки, нестабильность обонятельных рецепторов, реакция на феромоны. Всё резко и неестественно для беты. Вторая — его собственная: экстремис повышал уровень доминантных альфа-феромонов, усиливал мышцы, сенсорику, рефлексы. Его тело медленно превращалось в совершенное оружие… и в приманку. — Его организм синхронизируется с вашим, сэр, — заметил Джарвис. — Вероятность спонтанного перехода в омегу достигла 84 процентов. И растёт. — Он чувствует. Пусть отрицает, пусть боится — его инстинкты уже подчиняются, — прошептал Тони. В его голосе была странная смесь расчёта и почти… нежности. — Остальные Мстители могут не одобрить тот факт, что вы намеренно усиливаете альфа-воздействие. Особенно доктор Беннер. — Брюс знает, — спокойно ответил Тони. — Он молчит. Он наблюдает — как и я. Он видит изменения. Он просто не вмешивается. Пока. Тони прошёлся по лаборатории, остановился перед консолью, где отображался цикл наблюдения: фото Питера, зафиксированные скрытыми камерами. Он, застывший в коридоре с полуоткрытым ртом, вдыхает воздух. Он, дрожащий по ночам в постели. Он, обнимающий подушку, где остался чужой запах. Его тело уже не лжёт. — Это не просто похоть, Джарвис. Он — идеально созданный экземпляр. Мягкий, гибкий, чувствительный. Но с сердцем бойца. Мой противоположный полюс. Идеальный омега. И он будет моим. — Но вы тоже меняетесь, сэр. Экстремис влияет на ваши центры контроля. Ваши желания, ваши решения. Это может иметь последствия. — Ты хочешь сказать, что я схожу с ума? — Я говорю, что вы становитесь… опасно одержимы. Тони усмехнулся. — Так и должно быть. Только хищник по-настоящему чувствует свою добычу. И когда она добровольно сдаётся — это значит, что всё было правильно. Он опустил взгляд на пульс Питера, который с каждой ночью становился всё учащённее, едва феромоны Тони появлялись в воздухе. — Он скоро поймёт. И сам придёт ко мне. Просить. Готовый. Горящий. Он провёл пальцами по проекции шеи Питера на экране. — А тогда... я больше не буду сдерживаться. — Я снова это почувствовал, Брюс, — Питер говорил быстро, сбивчиво, пока Брюс аккуратно стерилизовал пробирку. — Утром. Я проснулся и... простыня пахла чужим. Не моим. И всё тело… как будто горело. Это ненормально. Брюс молча кивнул, подставляя его руку под иглу. — Расслабься, Питер. Всё хорошо. Мы просто посмотрим, что изменилось. Кровь медленно наполняла пробирку, тёмно-алая, живая. Питер смотрел в сторону, не в силах смотреть прямо. — Это ведь не может быть феромонная реакция, да? Я же не омега. Я бета. И всегда был. Брюс выдохнул, не отвечая сразу. Он опустил пробирку в охлаждающий отсек и включил биоскан. — Ты… был вблизи альф в последнее время? — осторожно спросил он. — Только... Тони. Ну, он везде. В башне. На тренировках. На кухне. И да, я чувствую его запах. Слишком сильно. Он замолчал. — Иногда… даже во сне. Я не знаю, как он туда попадает. Или… — Питер, — перебил Брюс мягко. — Слушай. Бывает, что организм долго блокирует сигналы. Мутации, гормоны, стресс — всё это может активировать спящие гены. И твой случай… исключительный. — То есть ты считаешь, что я… не бета? — Питер медленно поднял на него взгляд. Брюс посмотрел на экран. Цифры уже шли по диагонали вверх: Реакция на альфа-феромоны: 187% от нормы. Снижение стабильности бетарецепторов. Повышение чувствительности к метке. Начальная стадия формирования омега-маркеров. — Я не даю диагнозов, пока не будет повторной проверки. Но да, твои показатели… меняются. И быстро. — Что это значит? Брюс смотрел на него с сочувствием, которое тревожило больше, чем успокаивало. — Это значит, что тебе нужно быть осторожным, Питер. И держаться подальше от… факторов, которые могут усилить процесс. — Ты о Тони, да? — выдохнул он. — Ты тоже думаешь, что это из-за него? Брюс не ответил. > Но молчание сказало больше, чем любые слова. Питер знал, что Тони придёт. Он всегда приходил. Поэтому тренировка была всего лишь отговоркой. Он носился по залу как сумасшедший, забивая тело болью, чтобы заглушить дрожь внутри. Когда дверь открылась — он уже знал, кто это. — Ты что, решил совсем сгореть? — голос Тони прозвучал лениво, но в нём сквозило раздражение. — Уже третий час тут. — Я просто... хотел отвлечься, — бросил Питер, не глядя. — Всё в порядке. Тони подошёл ближе. Спокойно. Целенаправленно. Он уже чувствовал: Питер дрожал. Не от усталости. От него. — Ты избегаешь меня, Паучек. Питер вытер лицо полотенцем, не оборачиваясь. — Мне надо немного пространства, — выдавил он. — Это всё. Ничего личного. — Всё в тебе — личное. Особенно когда ты начинаешь лгать. Он подошёл вплотную. Его ладонь легла на спину Питера — горячая, властная, ощутимая сквозь ткань футболки. Питер вздрогнул. — Не надо… — Почему нет? Тони провёл рукой вверх, вдоль позвоночника, остановившись на затылке. Лёгкое, тёплое давление пальцев заставило Питера затаить дыхание. — Ты дрожишь. Даже сейчас. Не потому, что боишься. А потому что хочешь. — Я не… — начал Питер, но Тони уже мягко, но твёрдо развернул его лицом к себе, не выпуская из касания. — Смотри на меня. Питер поднял взгляд. Ошибка. Голубые глаза Тони были слишком близко. Слишком спокойны. Слишком... всепоглощающие. — Что со мной происходит? — прошептал Питер. — Я... не понимаю. Раньше так не было. Я не должен чувствовать тебя так. Я же... — Ты же что? — перебил Тони, кладя ладонь на его шею. — Бета? Он усмехнулся. — Нет, малыш. Уже нет. Питер попытался отстраниться, но Тони обвёл его за талию и крепко прижал к себе. — Отпусти… — Я и отпускаю, Питер. Всегда. Но знаешь что? Ты всё равно возвращаешься. Потому что тебе нужно. Потому что ты таешь, когда я прикасаюсь. Его пальцы скользнули под край футболки, горячие на коже. — Послушай, как дышишь. Слышишь, как сердце бьётся? Питер сжал руки в кулаки, но не двинулся. — Я хочу знать правду, — выдавил он. — Это… от тебя? Это ты… меняешь меня? Тони улыбнулся — медленно, хищно. — Нет. Это ты сам. Я лишь дал тебе пространство. И тепло. Ты — расцвёл. Ты сам начал пахнуть для меня, детка. И теперь этот запах сводит меня с ума. Он наклонился к уху Питера, дыхание обжигало: — Не бойся. Я не трону тебя… пока сам не попросишь. Но до тех пор — я буду рядом. В твоей комнате. В воздухе. В твоей коже. Ты уже мой, Паучек. Просто ещё не понял этого. Питер сглотнул, и, на мгновение прижавшись лбом к Тони, прошептал: — Зачем ты это делаешь? Почему… именно я? Тони замер. А затем, так же тихо, ответил: — Потому что ты единственный, кто заставляет меня хотеть не только трахать — а принадлежать. Ты не такой, как все. Ты... мой. Я знал это ещё до того, как ты сам стал это чувствовать. Он провёл пальцами по щеке Питера — мягко, почти ласково, но в этом прикосновении сквозила власть. — Ты сам спросил. Вот и ответ. Теперь... попробуй сказать, что тебе этого не хочется. Он не мог больше. Питер собирал вещи, дрожащими руками запихивал футболки и худи в рюкзак. Внутри — жар. Голова раскалывается, кожа горит. Всё раздражает: простыня, воздух, даже ткань штанов. Особенно — этот запах, который будто впитался в стены. > «Он был здесь. Он был в моей комнате. Я чувствую его на подушке. На себе. Внутри.» Он не понимал, что происходит. Но уход был единственным, что ещё казалось правильным. Он прокрался в коридор. Медленно. Босиком. Но на полпути, прямо у лифта — дверь открылась. Тони. Он стоял в чёрной рубашке, расстёгнутой у горла, с бокалом воды в руке. — Ты куда собрался, Паучек? Голос — спокойный. Опасно мягкий. Питер застыл, как зверь, пойманный в луч света. — Мне нужно уйти. Мне... плохо. Это всё слишком. Тони сделал шаг ближе. — Плохо? — Его взгляд медленно скользнул по нему. — А мне кажется, ты просто боишься того, что начинаешь чувствовать. — Нет, — Питер стиснул рюкзак. — Я... я не хочу этого. Я не просил. Тони подошёл вплотную. Закрыл лифт жестом — и тот больше не открывался. — А я не прикасался, разве нет? Он взял Питера за плечо — крепко, но не больно. Питер дёрнулся, но не отстранился. — Почему тогда ты дрожишь только рядом со мной? Почему кожа пылает, как будто я уже внутри? — Не говори так… — Питер сглотнул. Его губы дрожали. — Почему нет? Тони провёл ладонью по щеке Питера, медленно скользнул пальцем вниз — по шее, к ключице. — Ты хотел уйти. Но куда бы ты ни ушёл — твое тело всё равно будет искать меня. Потому что оно уже запомнило, кто я для тебя. — Я не... я не принадлежу тебе, — прошептал Питер. Но голос его дрожал, дыхание сбивалось. — Нет? — Тони усмехнулся и наклонился ближе. Их лбы почти соприкоснулись. — А почему тогда, когда я дышу тебе в ухо — ты краснеешь? Почему стоишь, не убегаешь? Почему в паху у тебя пульсирует от одного моего слова? — Тони... — Шшш. Ты устал, малыш. У тебя жар. Тело ломает. Это не бег — это течка на пороге. И она не отпустит. Он положил руку на живот Питера, под ткань футболки — горячая, уверенная ладонь. — Пошли. В твою комнату. Я не прикоснусь, если ты не захочешь. Но ты не останешься один, понял? Питер слабо кивнул, выдохнув, будто только в этот момент заметил — он плачет. Тихо, беззвучно. От стыда, от страха… и от того, что часть его хотела остаться. Тони наклонился, прошептал прямо в губы: — Ты всё ещё не мой. Но ты уже не свободен. Они сидели в полумраке. Ни один не включал свет. Питер говорил первым — как под раной, которую больше не скрыть. Он признался в том, что помнит ту гонку в Монако, что он был тем самым мальчиком в шлеме, что Тони стал для него героем, потом идеей, потом болью… и желанием. И он задал вопрос, на который боялся услышать ответ: > — Почему ты это сделал со мной? Тони долго молчал. Но потом тихо выдохнул и, впервые за весь вечер, опустил взгляд. — Прости меня, Питер, — сказал он. — За то, что не спас их. Твою маму. Твоего отца. Я тогда был в броне, но не успел. Я заметил тебя — маленького, в моём шлеме, стоящего посреди хаоса. И с тех пор ты... остался в моей памяти. Я забрал с того дня много травм, но твоя тень осталась глубже всех. Он провёл рукой по волосам, тяжело вдохнул. — А потом была Германия. Аэропорт. Ты — в маске, молодой, дерзкий, умный, слишком храбрый. И как только я увидел, кто ты — я сразу понял. — Что? — прошептал Питер, сдавленно. — Что ты — тот самый мальчик. И что я уже не смогу отпустить тебя. Он посмотрел на Питера. В его глазах больше не было притворства. Только одержимость. Боль. Желание. — Я начал следить за тобой. Каждый день. Через камеры. Через отчёты. Через Джарвиса. Я знал, где ты бываешь, во сколько возвращаешься домой, как ты спишь. Я знал всё. Питер замер. — Это не было «принять в Мстители». Это было… взять тебя. Сделать ближе. Постепенно. Сначала под благородным предлогом. Потом — в Башню. Потом — в моё пространство. Он наклонился ближе. Его ладонь легла на грудь Питера, прямо над бешено бьющимся сердцем. — Я — доминантный альфа, Питер. Мой инстинкт — выбирать. И я выбрал тебя в ту же секунду, когда понял, что ты — бета. Нейтральный. Незакреплённый. Потенциальный. Я решил сделать тебя своим омегой. Мягко. Постепенно. Не спрашивая. Питер побледнел. — Ты… с самого начала это планировал? Тони кивнул. — Я не просто хотел тебя. Я планировал тебя. Пока ты ещё называл меня "Мистер Старк", я уже знал, как ты будешь звучать, когда стонешь моё имя. Я не давил. Я ждал. Потому что ты должен был дозреть. Ты должен был стать моим — сам. Но ты никогда не был свободен, Питер. С того самого дня в Монако — ты стал частью моего выбора. Моего плана. Он провёл пальцами по щеке Питера. Осторожно. Почти ласково. — Я извиняюсь, что не спас твоих родителей. Но я спас тебя. И я не отдам. Питер не мог больше стоять. Колени подкашивались. Голову вело. Всё тело звенело от желания, которое он не мог назвать словами, но которое пульсировало внутри и внизу, с каждым его вздохом в запах Тони. Тони поймал его, легко подхватив на руки. Питер, дрожа, прижался к нему грудью, судорожно цепляясь за плечо. — Т-ты… Ты не обязан… — прошептал он, сбитым голосом. — Тихо, — отозвался Тони, поднимаясь с ним по лестнице. — Ты даже не представляешь, как долго я тебя хотел. Питер замер. Сердце застучало так, будто готово было вырваться. — С первого дня, как ты вошёл сюда. Как ты смотрел на меня снизу вверх, как держал себя, будто боялся дотронуться… — Тони говорил низко, прямо в его ухо. — Я просыпался с мыслью о тебе. Представлял, как ты выглядишь подо мной. Как ты вздыхаешь, зажмуриваешься, цепляешься за простыни, когда я вхожу в тебя. — Я хотел разорвать тебе одежду. Схватить за волосы. Услышать, как ты называешь меня «Тони» — с мольбой, с желанием. — Я смотрел на твои губы и думал, как ты возьмешь меня. С дрожью. С удовольствием. С жаром. Питер всхлипывал. Не от слёз — от того, что всё его тело отзывалось на эти слова. Он извивался у Тони в руках, сжимая бёдра. — Я хотел это каждую ночь, малыш, — продолжал Тони, уже входя в свою спальню. — Я мечтал о том, как ты будешь гореть от моих прикосновений, как потечёшь от одной моей похвалы. — Как ты позволишь мне взять тебя. Сделать своим. Пометить. Наполнить. Питер простонал — жалобно, умоляюще. — Пожалуйста… Я… Я не могу больше… — Шшш, я знаю, — Тони опустил его на постель, медленно, осторожно, как бесценное сокровище. Он склонился над ним, провёл пальцами по губам. — Скажи мне: ты хочешь, чтобы я был первым? — Да… — Питер выдохнул, выгибаясь. — Пожалуйста, будь… — И последним? Питер застонал, срываясь: — Всегда… Всегда ты… Тони накрыл его губы поцелуем — жадным, требовательным, как всё, что он сдерживал годами. Питер не мог думать. Жар поднимался волнами, словно всё тело пульсировало в ритме дыхания Тони. Он ощущал его запах — густой, пряный, альфовый — будто он разлит в воздухе, в простынях, внутри него самого. — Посмотри, детка, — голос Тони был тёплым, хриплым, обжигающим, — жидкость омеги, которую ты так ненавидел, теперь течёт из тебя. А ведь она из твоего тела. Питер всхлипывает, дрожа. Всё под ним уже промокло. Простыня горячая, влажная, скользкая. Он чувствовал себя грязным, прекрасным, трепещущим. Тони вёл пальцами вдоль его бёдер, по животу, обводя пупок. Смотрел, как кожа Питера покрывается мурашками. — Ты даже не представляешь, как долго я хотел тебя вот так, — прошептал он, прижимаясь всем телом сверху. — Мокрого. Покрасневшего. Покорного. Я представлял, как вбиваюсь в тебя своим членом снова и снова, пока твоя дырочка не станет басейном из моего семени. Чтобы каждый раз, когда ты дышишь — это выходило из тебя. Моя метка. Моя сперма. Мой запах. Питер застонал в голос. Ему было уже всё равно — кто услышит. Он хотел, чтобы это не заканчивалось. — П-папочка… — сорвалось с его губ. Тони зарычал, схватил его крепче. — Говори это ещё. — Я буду хорошим мальчиком, папочка… — Вот так, — выдохнул Тони. — Мой малыш. Мой паучек. Ты создан для того, чтобы я тебя трахал. Он медленно, глубоко вошёл в него — и Питер вскрикнул, выгибаясь. Было больно. Было божественно. Было по-настоящему. — Сколько ещё мне надо с тобой заниматься сексом, прежде чем ты удовлетворишься и начнёшь вести себя как следует, а? — Или ты хочешь, чтобы я трахал тебя ночью, днём, утром, снова и снова, пока ты не научишься просить, скулить, стонать как омега, которым ты стал? Питер не мог больше. Он кончил только от этих слов, от проникновения, от власти, которой Тони наполнял каждый его вдох. — Смотри, малыш, — Тони провёл ладонью по простыне, под ним. — Посмотри, насколько мокро. Ты уже не просто мой фанат. Ты — мой омега. Питер лежал на боку, запутавшись в простынях. Его кожа была влажной, чувствительной, пульсирующей в каждом нервном окончании. Тело всё ещё отзывалось на каждое прикосновение, каждое воспоминание о том, что Тони делал с ним ночью. Он чувствовал, как Тони лежит за спиной — тёплый, уверенный, молча наблюдающий. — Жар прошёл, — сказал Тони низким, спокойным голосом. — Но запах остался. Ты пахнешь моим. И ты знаешь, что это значит, правда? Питер перевернулся на спину, с трудом ловя воздух. В его глазах — смесь стыда, желания и… полной покорности. — Я уже твой, — прошептал он. — Я позволил тебе всё. Тони наклонился, прижимаясь лбом к его виску. — Ты позволил мне взять тебя. Теперь позволь сделать тебя своим по-настоящему. Его ладонь скользнула по шее Питера, по тому самому участку кожи, что последние часы горел и пульсировал. — Метка, — прошептал он. — Укус. Ты готов? Питер сглотнул. Тело откликнулось быстрее, чем разум. Он прижал ладонь к груди Тони, пальцы дрожали. — Сделай это. Тони обнял его крепче. Его дыхание стало чаще, плотнее. Он раздвинул ноги Питера бедром, вжал его в матрас и наклонился к шее. — Я ждал этого, Питер. Ты — моя одержимость. Моя слабость. Моя цель. И теперь я оставлю след на тебе. Навсегда. И он вонзил зубы в шею. Питер закричал, выгибаясь в дугу, судорожно вцепляясь в плечи Тони. Острая, горячая боль — и сразу же блаженство. Голова откинулась назад, глаза затуманились. Оргазм накрыл его так ярко, как будто заново. Без прикосновений. Без слов. Просто от того, что его пометили. Тони слизывал капли крови с его кожи, целуя, прижимая. — Вот так… Мой малыш. Мой омега. Мой Паучек. Теперь — только мой. Питер всхлипывал от перенапряжения, запутанный в собственных ощущениях, горя в руках своего альфы. — Альфа… — выдохнул он, уткнувшись носом в шею Тони. — Мой альфа… И Тони обнял его так, будто никогда больше не собирался отпускать. — Джарвис, повтори, — голос Пеппер звучал резко. — На каком уровне изоляция? > — Протокол «Зона». Полная блокировка всех каналов связи. Доступ невозможен. Система безопасности переведена в режим полной обороны. Пеппер сжала челюсть, подавляя раздражение. — Он никогда не делал этого без причины. Даже в худшие времена. Что-то происходит. — Думаешь, они в опасности? — осторожно спросил Сэм. — Или один из них уже под контролем, — отрезала Наташа. — И я догадываюсь кто. Стив прошёлся по комнате, нахмурившись. — Он начал отдаляться от нас. Стал… другим. Спокойный, но холодный. Даже когда улыбается — будто через стекло.Носит эти очки постоянно. — Это не просто привычка , — сказала Наташа. — Возможно, не только она, — вмешался Брюс. Его голос был глухим. — Он снова принимает экстремис. Скорее что бы не заметили изменений Все замерли. — Он говорил, что прекратил, — сжала губы Пеппер. — Он вернулся к нему тайно. Под контролем, в микродозах. Но с экстремисом нет «безопасных доз». Он усиливает всё: тело, чувства, контроль… Если ты доминантный альфа, экстремис превращает тебя в… в хищника. В чистую жажду обладания. — А Питер? — выдохнул Сэм. — Что с ним? Брюс посмотрел на них: — Он был латентным. Спящим омегой. Его система подавляла всё — до определённого момента. Но после близости с Тони, после постоянного воздействия его феромонов — начался переход. Сейчас он в течке. С высокой вероятностью — уже помечен. — Ты знал? — Пеппер прищурилась. — И молчал? — Я наблюдал. Пока не стало поздно. — Башня изолирована на 96 часов. Значит, Тони запланировал всё заранее, — прошептала Наташа. — Он ждал момента, когда Питер не сможет сопротивляться. — Он создал идеальные условия, — добавил Стив. — Течка. Изоляция. Подчинение. И теперь — он его не отпустит. — И вы забываете ещё одно, — холодно добавила Пеппер. — Это уже не тот Тони. Он изменился. Он усилил себя, убрал слабости, выстроил план. Он одержим. Брюс кивнул: — Он не просто взял себе омегу. Он построил зависимость. И если мы не остано вим его сейчас — Питер исчезнет. Тот, которого мы знали. Молчание повисло тяжёлым куполом. Все взгляды были прикованы к Брюсу и Пеппер. Стив стиснул кулаки, Наташа хмурилась, глядя в пол. И тут, мягко, почти тихо, заговорила Ванда: — Я понимаю, что вы боитесь за Питера. Я тоже… Но, может быть, не всё так однозначно. Все обернулись. — Что ты имеешь в виду? — спросила Пеппер. Ванда провела пальцами по запястью, будто стараясь подобрать слова. — Альфа — да, хищник. Особенно доминантный. Но по своей сути… он запрограммирован защищать своего омегу. Это инстинкт. Не только взять, но и оберегать, удерживать, удерживать от всего мира. Сэм нахмурился: — И ты думаешь, Питер в безопасности? — Я… чувствую, — медленно сказала Ванда, — что он не страдает. Связь между альфой и омегой… она болезненна только в разрыве. Но если Питер уже помечен, если они вместе — его тело будет искать только Тони. Это не плен. Это биология. Он может быть… не испуган, а наоборот — впервые чувствовать себя в безопасности. — Даже в изоляции? Даже при том, что Тони закрыл всю Башню? — Пеппер с трудом сдерживала эмоции. — Да, — кивнула Ванда. — Это дикое, инстинктивное. Но иногда — в этом больше правды, чем во всех моральных оценках. Я не говорю, что это правильно. Я говорю, что сейчас Питер, скорее всего, не в опасности. Он — с тем, кто считает его своим. Стив вздохнул: — И ты предлагаешь просто… ждать? — Нет, — покачала головой Ванда. — Я предлагаю наблюдать. Не выламывать дверь, не вторгаться. Посмотреть, что они будут делать, когда изоляция закончится. Если Питер будет подавленным, пустым — мы вмешаемся. Но если он будет… собой. Или даже более собой, чем прежде — значит, он принял это сам. Наташа прищурилась: — А если это и есть идеальный контроль? Ванда улыбнулась с грустью: — Тогда он его выбрал добровольно. И может быть… для него это лучше, чем одиночество. Изоляция спала на четвёртые сутки, в 6:00 утра. Сигналы защиты Башни отключились. Доступ — восстановлен. Но двери остались закрыты. Пока их не открыл Тони сам. Он вышел первым. Спокойный. Ровный. В тёмных очках, как всегда. За ним — Питер. С поникшими плечами, но не сломанный. Он шёл рядом. Близко. Слишком близко. Его рука касалась локтя Тони, как будто случайно, но не отводилась. На лице Питера — лёгкая отстранённость. Губы покусаны. Взгляд — вниз. Но тело не дрожало. Он не убегал. — Они выглядят… мирно, — произнёс Сэм, наблюдая из окна. — Снаружи, да, — бросила Наташа. — Внутри — не факт. Они вошли в главный холл. Там уже ждали: Пеппер, Брюс, Стив, Ванда. — Приветствую, — сказал Тони спокойно. — Надеюсь, вы не скучали. — Мы скучали, когда связь с тобой пропала, — ответил Стив. — Когда ты изолировал всю Башню и исчез. Тони пожал плечами: — У нас был… интенсивный процесс. Течка. Метка. Стабилизация. Всё прошло успешно. Питер молчал. Он стоял позади, не глядя ни на кого. Пеппер выступила вперёд. — Мы хотим убедиться, что всё действительно стабильно. Ты — под экстремисом. Он — в пост-течке. Вы связаны. Но снаружи это выглядит… не так просто. — И что вы предлагаете? — Тони приподнял бровь. — Медосмотр? Допрос? Суд? Брюс заговорил мягко: — Мы хотим понять, Тони. Насколько далеко ты зашёл. Ты сам — изменился. Уровень альфа-феромонов зашкаливает. И... ты забрал мальчика, который считал тебя кумиром — и сделал его омегой. Тони улыбнулся. Спокойно. Почти нежно. — Я не забрал. Он сам пришёл. Я не делал с ним ничего, чего он не хотел. — А был ли у него выбор? — прошептала Ванда. Питер поднял глаза. Впервые. — Да, — сказал он. — Был. И я выбрал остаться. Тишина. Все взгляды — на него. Он подошёл к Тони и взял его за руку. — Я… не знаю, кто я теперь. Но я знаю, что с ним — я в безопасности. — Питер, — мягко сказала Ванда, — можно я… немного коснусь твоего сознания? Он взглянул на Тони. Тот кивнул едва заметно, не сдерживая, но и не подталкивая. — Хорошо, — выдохнул Питер. — Только осторожно. Я… я чувствительный. Ванда шагнула ближе, коснулась его руки — тепло, без давления. Закрыла глаза. Питер впустил её. И она… замерла. Перед ней раскрылась не пустота, не страх. Перед ней — теплый, мягкий кокон, насыщенный запахом металла, кожи, и чего-то пряного, мужского. Словно внутри Питера — жил зверь, свернувшийся клубком, но не от ужаса, а от удовлетворения, защищённости, сытости. > «Он мой альфа… мой. Сильный. Статный. Такой запах… такой голос… Как он шепчет… как держит… Только он. Я в нём — как в броне. Он красивый. Сильный. Страшный. Идеальный. МОЙ.» Ванда открыла глаза — медленно, осторожно. Питер стоял спокойно. Щёки горели, но он не дрожал. — Ты… в порядке, — сказала она, улыбаясь. — В самом сердце своего ума — ты не боишься. Питер кивнул. — Я впервые не чувствую себя… потерянным. Тони стоял в стороне. Он ничего не спрашивал. Он знал. И Ванда только тихо добавила: — Всё в порядке. Тони сидел в кресле у панорамного окна, смотрел на Нью-Йорк с высоты. В одной руке — бокал воды. Очки сползли на кончик носа, но он не поправлял. Когда дверь с лёгким шелестом открылась, он даже не обернулся. — Не спится? — тихо спросил он, чувствуя знакомый запах за спиной. — Нет. Мне… нужно спросить кое-что, — Питер вошёл, босиком, в простой футболке. Его голос был спокойным, но настороженным. Тони отложил бокал и повернулся. — Спрашивай, Паучек. Питер подошёл ближе. Глаза у него были серьёзные. Он остановился на расстоянии вытянутой руки. — Экстремис. Я слышал, как они говорили. Пеппер. Брюс. Ты снова его принимаешь? Тони кивнул, не отводя взгляда. — Да. — Почему? — Потому что я больше не хочу быть слабым, — ответил он просто. — Потому что моё тело дало трещину, когда я потерял всё. И я не собирался собирать себя по кускам. Я решил стать новым. Питер проглотил ком в горле. — А ты… ты остался собой? Тони усмехнулся. — А что ты чувствуешь, глядя на меня? — Иногда... — Питер опустил глаза. — Ты стал... тише. Холоднее. Но когда ты рядом — мне спокойно. Но и страшно. Потому что я не знаю, где ты заканчиваешься, и где начинается то, что ты стал. — Экстремис усиливает всё, — сказал Тони. — Разум. Инстинкты. Желание. Да, я стал альфой, которого даже другие альфы боятся. Но я всё ещё человек. С той же болью. Тем же чувством, что ты — самое ценное, что у меня есть. Питер посмотрел прямо в глаза. — Это он заставил тебя выбрать меня? Тони покачал головой. — Нет. Я выбрал тебя ещё до Экстремиса. Но он сделал так, что я не сомневаюсь. Никогда. Питер кивнул. В глазах было понимание. И страх. И принятие. — Мне просто нужно было знать, — прошептал он. — Что ты всё ещё… ты. Тони встал, подошёл, осторожно положил ладонь на затылок Питера. — Я всё ещё я. Просто теперь — сильнее. Что бы ты никогда больше не был без защиты. Потому что ты — мой. Он стоял у знакомой двери почти минуту, не решаясь нажать звонок. Руки потели. Сердце стучало. Хоть пройдено уже так много — метка, связь, течка, — перед Мэй он всё ещё чувствовал себя мальчиком. Но когда дверь открылась, и на пороге стояла она — с кружкой кофе, в простом халате, с лёгкой улыбкой, — всё внутри осело на место. — Мэй… — Ну наконец-то, — сказала она тепло. — Я уже думала, ты забыл, как выглядит метро. Заходи, Питер. У меня твои любимые вафли. Он зашёл, снял куртку, вдохнул запах кофе, корицы и… дома. Сели на кухне. Мэй поставила перед ним тарелку, молча наблюдая, как он возится с вилкой, не начиная есть. — Рассказывай, — мягко сказала она. — Я чувствую, что что-то изменилось. Питер глубоко вдохнул. — Мэй… Я… прошёл через… через это. Моя первая течка. Она случилась. И я… Он поднял глаза. Она смотрела спокойно. — Я теперь омега. Пауза. Мэй не шевельнулась. Только кивнула, медленно. — Ты знаешь, я всегда подозревала, что ты не просто бета, Питер. Ты был… слишком чуткий. Слишком остро реагировал. И, знаешь, это не плохо. — Я испугался, — признался он. — Мне казалось, я исчезну. Но Тони… — Он был с тобой? — спросила она тихо. Питер кивнул. — Всё время. С первой минуты до последней. Он… метил меня. И да, я теперь… его. Мэй накрыла его ладонь своей. — Главное — чтобы ты был в безопасности. Ты выглядишь… спокойнее. Ты стал старше. И немного светлее. Если ты чувствуешь, что это правильно — значит, пусть так и будет. Питер сжал её пальцы, вдруг очень крепко. — Спасибо, Мэй. Просто… спасибо. Она улыбнулась. — Только пообещай мне, Питер. Если когда-нибудь ты почувствуешь, что теряешь себя — ты придёшь ко мне. И скажешь. Хорошо? Он кивнул. В глазах — слёзы. — Хорошо. Выпускной вечер начинался на школьном дворе, где уже расставили фотозону, развесили гирлянды, играла музыка из колонок. Повсюду — цветы, блёстки, духи и перемешанные эмоции: радость, напряжение, предчувствие. Питер стоял чуть в стороне, у клумбы, глядя, как группа одноклассников фотографируется на фоне баннера с логотипом школы. Он был не в костюме, как большинство парней, а в светлой рубашке и тёмных брюках. Ворот аккуратно скрывал метку на шее. Но он чувствовал — она там. И она жгла не болью, а напоминанием. — О, наш герой наконец-то вышел из башни, — услышал он и обернулся. К нему подходили Нед и Мишель. Нед — в синем пиджаке, немного взволнованный. Мишель — в простом, но элегантном чёрном платье и с прежней ухмылкой. — Вы… пришли, — Питер выдохнул с облегчением. — А ты думал, мы тебя бросим? — Нед хлопнул его по плечу. — Даже если ты теперь ходишь как омега, а пахнешь как... химический состав Тони Старка. — Нед! — Мишель шлёпнула его по руке. — Но он прав. Ты... изменился. Питер отвёл взгляд, чуть улыбаясь. — Я знал, что вы заметите. — Рассказывай, — села на скамейку Мишель. — Всё. С начала. Мы не слепые. Мы знаем, что у тебя была течка. И что Тони… ну… — Пометил меня, — честно закончил Питер. — Да. Это правда. Нед слегка округлил глаза: — Вау. Это... официально? Как… «всё серьёзно»? Питер кивнул. Медленно. Но уверенно. — Он был со мной всё время. Не просто в постели. Он… заботился. Оберегал. Не заставлял. Он ждал. И когда я был готов — всё произошло. — То есть, он не просто альфа, а ещё и терпеливый, — хмыкнула Мишель. — Интересное комбо. — Мне хорошо с ним, — тихо сказал Питер. — Даже когда страшно — я знаю, он рядом. — И ты выглядишь по-другому, — заметил Нед. — Не просто взрослее. Ты… спокойный. — Я и правда впервые чувствую себя в безопасности, — признался Питер. Мишель усмехнулась: — Только, пожалуйста, если он когда-нибудь скажет тебе «малыш» при нас — постарайся не краснеть, как помидор. — Я не краснею! — Ты краснеешь прямо сейчас, Питер. Он закрыл лицо рукой. Они рассмеялись. — Ладно, — вздохнул Питер. — Спасибо вам. Что не отвернулись. — Мы друзья. И будем рядом, — сказал Нед. — Даже если ты теперь официально… любимчик самого Тони Старка. Питер только улыбнулся. И впервые за много месяцев — он не чувствовал ни одиночества, ни страха. Только тепло. Праздник шёл полным ходом: музыка, смех, вспышки камер, танцы на асфальте. Питер сидел с Недом и Мишель на ступенях внутреннего двора. Вокруг — свет, голоса, беззаботность. Но внутри — лёгкое волнение. Он знал: Тони обещал за ним заехать. — Не нервничай так, — усмехнулась Мишель, заметив, как Питер дёрнул ворот. — Он же не приедет на танке, правда? — С ним — никогда не знаешь, — пробормотал Питер. И в этот момент — весь двор замер. С глухим гудением к школьной парковке подъехал чёрный роскошный автомобиль Stark Industries, из окон которого в такт музыке вылетал мягкий ритм джаза. Дверь открылась. И он вышел. Тони Старк. В чёрном костюме, без галстука, с расстёгнутым верхним пуговицей, в тёмных очках и с той самой лёгкой усмешкой, от которой у мира подкашиваются ноги. Шёпот прошёл по двору, как волна. Все узнали его. А Питер… просто замер. Тони шёл прямо к нему, не глядя ни на кого. Не извиняясь. Не прячась. Владея этим моментом. Как будто говорил: «Он — мой». Питер встал. Тони подошёл вплотную. Убрал очки. Их глаза встретились. — Готов? — мягко спросил он. — Да, — выдохнул Питер. Тони обвёл рукой его талию. Не демонстративно — но так, чтобы все увидели. Так, как держат того, кто помечен. Кто принадлежит. — Питер… — прошептала Мишель. — Ты серьёзно сейчас… Питер обернулся, улыбаясь: — Я поеду с ним. Тони наклонился к его уху: — Ты выглядишь прекрасно, малыш. Жаль, что эти идиоты не знают, что происходит, когда я снимаю с тебя эту рубашку. Питер вспыхнул — и вцепился в его руку ещё крепче. Они сели в машину. Дверь захлопнулась. Музыка осталась позади. Машина скользила по ночному Нью-Йорку плавно, почти бесшумно. Город мелькал за тонированными окнами огнями, рекламами, отражениями. Внутри — полумрак. И Питер, прижавшийся к Тони плечом, с закрытыми глазами. Он молчал. Но не потому что не знал, что сказать. А потому что рядом с Тони — не нужно было говорить. Тело расслаблялось само. Нервная система словно синхронизировалась с дыханием альфы. Тони смотрел вперёд. Руки на руле. Легкое напряжение — в пальцах. В шее. В челюсти. — Выпускной прошёл удачно, — произнёс он, не поворачивая головы. — Ты выглядел красиво. И по-взрослому. — Спасибо, — Питер улыбнулся. — Они все смотрели. И я не прятался. Тони кивнул. Повернул направо. — Я хотел бы, чтобы это был только первый шаг. Чтобы ты… знал. Что для меня ты — не просто омега. Ты — выбор. Питер открыл глаза. — Что ты имеешь в виду? Тони выдохнул, губы дрогнули в полуухмылке. — Я готовлю сюрприз. Не просто подарок. Не поездку. Что-то большее. Что-то, что скажет: ты мой не на время. А навсегда. Питер замер. Сердце застучало громче. — Тони… ты… что ты хочешь? Тони посмотрел на него мимолётно, глаза мягкие, но серьёзные. — Я хочу не просто жить с тобой. Я хочу быть для тебя тем, с кем не страшно стареть. С кем можно создавать. Расти. Защищать. Строить. Я хочу, чтобы однажды ты носил мою фамилию, если захочешь. И чтобы когда ты скажешь «я принадлежу Тони Старку», — это значило всё. Питер смотрел на него, не в силах выговорить ни слова. Но в груди — разгоралось пламя. — Это… — он выдохнул. — Я даже не думал, что ты… — Думай. — Тони перевёл взгляд на дорогу. — Потому что это не вопрос «если». Это — вопрос «когда». — Он что?! — Мишель чуть не уронила чашку с кофе прямо на учебники. — Сказал, что хочет не просто жить со мной, — выдохнул Питер, пряча лицо в ладонях. — А… ну… ты понял. — Что «понял»? — Нед уставился на него, как на привидение. — Он сказал, что хочет сделать тебе предложение? — Нет… не совсем. Но он намекнул. Сказал: «Это не если, это когда». Мишель широко распахнула глаза: — Ты что, скоро станешь… Миссис Старк? Питер застонал и уткнулся в подушку. — Я вас ненавижу. — Подожди, подожди, — Нед включил полный режим паники. — Если будет свадьба… будет пресс-релиз? Фото в костюмах? Чокеры? Свадебное гнездо? — О боже, — Мишель захохотала. — Я не готова к этому морально. А ты вообще… ну… — Ты можешь забеременеть? — выдала она, глядя на Питера с искренним интересом. — МИШЕЛЬ! — Это важный вопрос! — Я не знаю! — взвыл Питер. — Брюс сказал, что возможность есть, но… мы об этом не говорили! — Он назвал тебя своим будущим, — задумчиво произнёс Нед. — Это ж… серьёзно. Слушай, а он колено преклонил? — НЕТ. — У него есть кольцо? — НЕТ! — А хочешь? Питер замер. Щёки покраснели. — …может быть. — Ооооо, вот это да, — протянула Мишель. — Маленький Питер, наш добрый Бета-омега, метка, течка и теперь… возможно, Папочка Старк? — Папочка Старк звучит как сериал! — поддержал Нед. — Пожалуйста, я хочу быть шафером. У меня уже есть пиджак. — Вы оба — кошмары. — Питер не мог сдержать улыбку. — Но… я рад, что могу сказать вам это. Мишель подтянулась и обняла его. — Конечно можешь. Мы же с тобой с восьмого класса. Ты теперь другой — но ты всё ещё наш Питер. — Только теперь тебя надо бронировать заранее, — кивнул Нед. — Потому что твой Альфа смотрит как ястреб. И Питер засмеялся. Грузовая площадка в доках была зачищена. Враг обезврежен. Коммуникационные линии — восстановлены. Казалось бы, обычная миссия, как десятки других. Но в воздухе всё равно оставался привкус пороха и недосказанности. Наташа протирала порез на руке спиртом, Стив общался с Сэмом по каналу связи, а Тони… Тони стоял немного в стороне, глядя на ночной порт. Солнце опускалось. Свет падал на его профиль — строгий, сосредоточенный. — Ты всё молчишь, Старк, — заметила Наташа, подходя сзади. — Даже для тебя это подозрительно. — Думаю, — отозвался он, не поворачиваясь. — О чём? Тони обернулся. Снял перчатку от костюма. Посмотрел на ладонь. — О нём. — О Питере? — уточнил Стив, подошедший к ним. — Всё в порядке? — Всё прекрасно, — сказал Тони. — И именно потому… Мне нужно кое-что вам сказать. Он взглянул на них. Прямо. Без игры. — Я собираюсь предложить ему связать себя со мной официально. Повисла тишина. — Ты серьёзно? — Сэм моргнул. — Ты, Тони Старк, миссия-к-утру, собираешься… — Жениться? — закончил Тони. — Да. Если он захочет. Если скажет «да». Наташа выдохнула сквозь зубы. — И ты решил рассказать нам это после перестрелки? — Лучше, чем между кофе и совещанием, — пожал плечами Тони. — Он — не игрушка. Не трофей. Не случайная слабость. Он — мой. И я хочу, чтобы это было видно не только по запаху. — Значит, ты действительно… — начал Стив. — Да, — твёрдо ответил Тони. — Я выбрал его. До течки. До метки. До всего. Он делает меня… Человечнее. Они молчали. Потом Наташа хмыкнула: — Ну что ж. Надеюсь, кольцо ты выбрал лучше, чем свои шутки. Сэм рассмеялся. — Главное, чтобы он сказал «да». А если скажет — я хочу быть на этой свадьбе. И видеть, как ты дрожишь, когда он идёт к тебе. Стив кивнул: — Тогда делай это. Если ты действительно готов — не тяни. Тони посмотрел на них. — Я никогда ещё не был так уверен. Питер спал. Тихо, свернувшись клубочком под простыней, с приоткрытым ртом и чуть взъерошенными волосами. Он выглядел беззащитным. Тёплым. Своим. Тони сидел в кресле напротив. Грудь вздымалась неровно. Пульс сбивался. Он не спал вторую ночь. Сначала он подумал, что это просто усталость. Потом — последствия миссии. Но когда накануне он почувствовал запах случайной омеги в лифте и почти сорвался, всё стало ясно. Гон. Весенний. Самый сильный. Биологический. Против которого даже экстремис бессилен. Он знал — в его организме всё уже включилось. Повышенное тепло, возбуждение от любого прикосновения, кожа чувствует ткань, как наждачку. Но самое главное — нюх. Запах Питера. Он пах мягко, сладко, тепло. Пах... как дом. Но теперь этот запах звучал в голове как призыв. Как вызов. Как команда: «Возьми меня». Тони встал. Тихо. Подошёл к кровати. Склонился. Провёл пальцами по шее Питера — там, где была его метка. Кожа пульсировала. Метка уже вросла в плоть. Его. > «Но я всё равно хочу его. Хочу заново. Глубже. Жёстче. Хочу, чтобы он скулил от моего запаха. Чтобы дрожал от желания. Чтобы сам просил.» Он сдерживал стон. Зажмурился. Отошёл. Нет. Сейчас нельзя. Он обещал. Он готовил сюрприз. Он хотел сделать всё правильно. Но его тело уже не слушалось. Он зашёл в ванную, включил холодную воду. Вдох. Выдох. Не помогает. В зеркале — глаза, подёрнутые алым. Радужки — ярче. Зрачки расширены. Гон вошёл в активную фазу. Он вытер лицо, посмотрел на свои ладони. Они дрожали. "Он мой. Но я должен остаться его выбором." Он ещё держался. Но ненадолго. Питер проснулся среди ночи с ощущением, что всё внутри него кричит. Между ног — липко. Кожа — гиперчувствительна. Запах. Он пахнул сразу и везде. Тони. Гон. Не просто феромоны. Взрыв. Атака. Захват. > "Он рядом. Он зовёт. Ему плохо. Ему нужен я. Немедленно." Внутренняя омега в нём билась, дрожала, металась. "ПОМОГИ ЕМУ." Не нежно. Не ласково. А полностью. Отдайся. Подставься. Спроси: «Нужен ли я тебе?» — и ответ будет рычанием в шею. Он вышел из спальни босиком. Ни стыда, ни страха. Просто зов. Просто его альфа. Дверь в кабинет была приоткрыта. За ней — сильный, плотный запах. Густой. Как мед с железом. Тело Питера дрогнуло. Промокло мгновенно. Он вошёл. Тони стоял у стены, упершись руками в холодное стекло. Рубашка на нём была в расстёгнутом виде. Грудь тяжело поднималась. Вены на шее пульсировали. Он обернулся на звук. И его глаза… уже не были разумными. — Питер… — прохрипел он. — Уходи. — Нет, — выдохнул Питер. — Я чувствую. Я знаю, что ты… в гоне. — Я не должен... — Тони стиснул кулаки. — Ты не готов. Я сдерживался. Я... Питер шагнул ближе. Его дыхание уже сбилось. Ноги вели его сами. — Я готов. — Питер, я тебя ПОРВУ, — голос Тони сорвался на рык. — Я… — Возьми. — Питер развернулся, подставляя шею. — Я твой. Я должен помочь. Я не выдержу, если ты будешь страдать. Это уже не был диалог. Это было решение тела. Решение инстинкта. В следующую секунду Тони оказался на нём. Схватил. Рванул. Зарычал. Губы вцепились в шею, руки — в талию. Он сорвался. А Питер… застонал в ответ. С облегчением. С наслаждением. С принадлежностью. Питер не успел ни выдохнуть, ни осознать — он уже был прижат к стене, губы Тони вцепились в шею, пальцы сжали талию так, будто пытались вдавить его внутрь. Рёв альфы оглушал. — Я сдерживался. Я ДОЛЖЕН ТЕБЯ. Питер застонал, выгибаясь, обнажая шею ещё сильнее. — Возьми меня. Пожалуйста… Я твой. Твоя омега. Помоги себе мной. С треском сдёрнулась одежда. Штаны упали, бёдра задрожали. Между ног — влажно. Сладко. Открыто. Готово. Без течки. Но тело звалó. Всё. Тони рванул его бедро вверх, поднимая его на себя, вжимая пахом. Член — твёрдый, пульсирующий, горячий. Он не вошёл — он вбился. — ААААХ! — Питер вскрикнул, запрокинув голову, руки срываясь со стены. Слишком. Сильно. Глубоко. Но правильно. Идеально. — Смотри на меня, — выдохнул Тони, держа его за подбородок. — Это твоё тело. Ты создан для меня. Слышишь, детка? Мой. До конца. — Да... да... да… — Питер дрожал. Кончал даже не касаясь себя. Альфа входил в него снова и снова, толчки — как волны, ломающие берег. Мускус. Запах. Пот. Рык. Метка горела. — Я чувствую, как ты сжимаешься, — прошипел Тони. — Моя тугая, мокрая, сладкая дырочка. Только для меня. — Больше… — Питер задыхался, дрожа всем телом. — Т-Тони… ещё… глубже… сильнее… — Я тебя вычёрпал, Питер. Слышишь, детка? Я наполнил тебя. До краёв. И он кончил. С рыком, в толчке, в слиянии. Питер застонал, чувствуя как тепло заливает его изнутри, как тело принимает, как стекает по бёдрам, по ногам, по полу. И это было прекрасно. Потому что это принадлежало.Им двоим. Питер был на грани отключки, когда Тони подхватил его на руки. Он дрожал. Его ноги не держали. Внутри — горячо, вязко, сладко. Семя текло по бёдрам. Но альфа не остановился. Тони нес его через коридор — весь запах омеги тянулся за ними шлейфом. Голова Питера лежала у него на плече. Губы раскрыты. Щёки розовые. И Тони шептал. — Мой прекрасный… Моя омега. Ты знаешь, что мы с тобой созданы для этого? Дверь спальни открылась голосовой командой. Темнота, бархат, приглушённый свет. Он уложил Питера на кровать, но не отстранился. Он снова вошёл. Глубоко. До конца. — Я наполняю тебя, — выдохнул он, прижимаясь лбом к его лбу. — Чтобы твой прекрасный подтянутый животик округлился. Чтобы внутри тебя пульсировали мои щенки. Наши. Умные. Красивые. Твои и мои. Питер закусил губу, издав протяжный стон. Тело выгибалось само. — Я чувствую, как ты тянешь меня. Твоя тёплая, сладкая дырочка просит… И я дам тебе всё. Каждую каплю. До последнего. Он двигался в нём с силой, но не торопливо. Каждое движение — как ритуал. Наполнить. Закрепить. Отметить. — Ты будешь красивым… С маленьким животиком… С трепещущими пальцами, когда я держу тебя за талию. С мокрой постелью под нами и мыслями только обо мне. Питер вскрикнул, спазм прошёл по телу — и он снова кончил. Даже не осознавая — только от этих слов. От ощущения. От принадлежности. — Я останусь в тебе, — прошептал Тони, прикусывая мочку уха. — Пока ты не станешь только моим сосудом. Моим гнездом. Моим будущим. И Питер не сопротивлялся. Он хотел этого. Ждал. Трепетал. Любил. Комната была тёмной, тяжёлой от запаха. Плотный, мускусный аромат альфы витал в воздухе, пропитывал постель, шторы, сам воздух. Питер почти не двигался. Он был распластан на простынях — горячий, влажный, мягко разомкнутый. Его бёдра подрагивали, губы были чуть приоткрыты. Веки дрожали. Он не спал. Он бредил. — Тони… — шептал он. — Тони… Он не знал, день или ночь. Не знал, ел ли что-то. Он чувствовал только — альфа рядом. И его тело больше не ему принадлежит. Тони сидел у кровати, обнажённый, потный, с покусанной шеей. Глаза — чуть расширены, руки дрожали от перенапряжения, но всё его тело двигалось спокойно, уверенно, с инстинктом. Он взял влажную салфетку, осторожно вытер внутреннюю поверхность бёдер Питера — семя всё ещё стекало. Потом наклонился и начал вылизывать. Медленно. С трепетом. Как будто Питер был святыней. Питер застонал в ответ, тело выгнулось. Руки бессильно скользнули по простыне. — Шшш, малыш… — Тони целовал его низ живота. — Я здесь. Я рядом. Я тебя охраняю. Он встал, подошёл к мини-холодильнику. Достал бутылку воды. Вернулся. Поднял голову Питера на своей руке и начал поить его. — Хороший мальчик. Вот так… Ты должен пить. Ты мой. Ты нужен мне живой, красивый и сладкий. Ты… моё всё. Питер открыл глаза на миг, мутно глядя сквозь Тони. — Ты... не уходи… — Никогда, — прошептал он, кладя руку на его живот. Тот был чуть припухший, тёплый. Тони наклонился и начал целовать живот, вылизывать пупок, шепча: — Ты мой сосуд. Моя подушка безопасности. Моё гнездо. Я выжму себя досуха, чтобы ты сиял. Ты создан, чтобы принимать меня снова и снова… Он лёг рядом, накрыв Питера собой. Обернув его, прижав. И только шептал, гладил, дышал в ухо. Пока его омега — не уснул от изнеможения. В тепле. В заботе. В абсолютной принадлежности. Связь с Тони обрывалась уже третьи сутки. Никаких сообщений. Ни от него, ни от Питера. Джарвис лишь повторял: > «Мастер Старк временно недоступен. Биологический приоритет: состояние — активный альфа-гон.» Пеппер не была паникёршей. Но запах, проникавший даже на нижние уровни, сказал ей больше, чем любые слова. Гон. Весенний. Полный. Она поднялась на верхние этажи. У входа в жилую зону чувствовалось: всё пространство пропитано Питером. И альфой. И их слиянием. У спальни — закрытые двери. Но за ними — звук тела о тело. Задыхающийся голос. Рык. Скрип кровати. Простон “Тони” и хриплое “Моя…” Пеппер застыла. Внутри всё оборвалось. Но она не открыла. Она понимала. Это не любовь. Не секс. Это инстинкт. Животный, голодный, всепоглощающий. И он может быть опасен. Она сделала шаг назад и вызвала канал Стива. — Он в гоне. Он с Питером. Они не в сознании. Нам нужно убедиться, что он не причинит вреда. Себе. Или ему. Через двадцать минут Стив уже был у неё. За ним — Наташа. Они поднялись тихо. — Ты уверена, что стоит приближаться? — спросила Наташа. — Если он сорвётся… — Он уже сорвался, — прошептала Пеппер. Стив подошёл к двери. Протянул руку — и… Система безопасности ожила. > «Внимание. Доступ ограничен. Опасность вторжения в фазу связи. Рекомендовано отступить.» Стив не отступил. Сделал ещё шаг. И тогда — прямо из стены активировался костюм. Марк-75. Боевой режим. Без пилота. Готов к защите. — Тони, — спокойно сказал Стив. — Это я. Нам нужно убедиться, что всё под контролем. В ответ — рёв. Изнутри. Из самой спальни. > Громкий, низкий, альфовый. “МОЙ.” Металл заскрежетал. Костюм встал между Стивом и дверью. > «Омега занят. Не приближаться.» Пеппер закрыла глаза. — Он не даст подойти. Нам остаётся только… ждать. Пока всё не выгорит. Не уляжется. Не остынет. Питер больше не знал, где кончается его тело. Тони держал его сзади, прильнув всей плоскостью — бедра к бёдрам, грудь к спине. Дыхание горячее, влажное, глубокое. Движения — непрерывные. Медленные. Глубокие. Как будто он не просто брал — врастал. Питер стонал. Тихо. Хрипло. Без слов. Он был измотан, но тело всё ещё тянулось. Омега открылся. Омега принимал. — Мой, — шептал Тони ему в ухо. — Мой прекрасный. Ты создан для меня. Для того, чтобы я был в тебе. Всегда. Каждое слово — как раскалённый нож по нервам. Питер не сопротивлялся. Он жил в этом шепоте. Дышал им. — Ты чувствуешь, как твой живот теплится под моей ладонью? Я хочу, чтобы он округлился. От меня. Чтобы ты носил моих щенков с гордостью… И знал — они такие же гениальные, как ты. И такие же бешеные, как я. Он гладил живот Питера, не прекращая двигаться в нём. Медленно. Сильно. С натиском. Питер вскрикивал в подушку, но даже не пытался отстраниться. — Я не отпущу тебя, — сказал Тони. — Никогда. Ты под моей кожей. Под моим телом. Он замедлился, но остался внутри. Прижался, глубоко, как можно глубже, обнял, крепко. — Ты выдержал меня. И теперь… я буду беречь тебя. Пока мы оба не сгорим. Свет скользнул по простыням, лаская кожу. Ткань пахла потом, мускусом, железом и — самым важным — ним. Питер медленно открыл глаза. Голова гудела, как после жара. Губы пересохли. Тело… не двигалось. Он почувствовал тепло за спиной. Грудь — плотно прижатая. Рука на животе — надёжная, тяжёлая. А главное — внутри него. Глубоко. Мягко. Тепло. Он не был один. Альфа всё ещё держал его изнутри. Питер тихо задышал. Не от страха — от того, насколько это было правильно. Живот — наполненный. Тяжёлый. Бёдра — липкие. Но приятно липкие. Как будто в нём осталось нечто важное. Жизнь. Обещание. Связь. — Ммм… — Тони шевельнулся за спиной, прижимаясь ближе. — Малыш… Его голос был хриплым, глубоким, уставшим. Но в нём звучала нежность, как тёплая пена. — Ты здесь, — выдохнул Питер. — Всегда, — шепнул Тони, целуя в затылок. — Не отпущу. Даже если захочешь. Питер тихо засмеялся, дрожащим телом ощущая, как он всё ещё заполнен. Тони был внутри него. Даже сейчас. Не с жаждой. А с притяжением. Как будто они никогда не были раздельны. — Я чувствую… всё, — прошептал он. — Это потому, что ты мой, — ответил Тони. — Целиком. Навсегда. И Питер улыбнулся. Сквозь усталость. Сквозь липкость. Сквозь всё. Он принадлежал. И это было прекрасно. Питер почти не двигался. Он лежал в постели, тяжёлый, влажный, выжатый до последнего дыхания. Глаза — едва открыты. Ресницы склеились. Кожа — в укусах, засосах, потёртостях. Живот чуть вздут. Внутри — тепло, как будто он всё ещё заполнен. Он вздрогнул, когда над ним наклонился Тони. Тёплые ладони коснулись щёк. — Малыш, — голос был тихим. — Пора в ванну. Я помогу. Питер только кивнул. Ему не нужно было ничего решать. Тело решало за него. Тони легко поднял его на руки. Как самое ценное. Как нечто, что принадлежит только ему. В ванной было полутемно. Пар. Аромат масел. Тишина. Он опустил Питера в воду, сам сел за его спиной, удерживая. — Я так горжусь тобой, — выдохнул он, обнимая его за живот. — Ты даже не представляешь, насколько ты идеален. Мой прекрасный. Моё сокровище. Он провёл руками по животу, по груди, по шее. Целовал каждую отметку. — Мы пробыли здесь пять дней… Я вколачивался в тебя 24/7… И, вспоминая это… Смотря на мои следы на твоём теле… Мне всё ещё мало. Питер тихо застонал. Губы приоткрылись. Голова откинулась на плечо альфы. — Я снова хочу войти в тебя, — прошептал Тони, скользя пальцами ниже. — Но не буду. Пока ты не попросишь сам. Он поил его водой. Смывал пот. И в каждом движении — не просто забота. А власть. Одержимая, жаждущая. Но любящая. — Ты создан для меня. Ты носишь мои метки. И я хочу, чтобы ты это знал — я не успокоюсь, пока не вырасту в тебе что-то своё. Питер задышал чаще. Его тело всё ещё дрожало. Но он шепнул: — Тогда… не отпускай. И Тони не собирался Свет уже мягко ложился на стены спальни. Комната была тёплая, тишина — глубокая. На постели всё ещё были влажные следы, ткань пахла спермой, потом, феромонами, любовью. Питер лежал, повернув голову в сторону окна. Он не спал. Он ждал. В груди — глухое напряжение. В животе — тяжесть. Между ног — влажность. Он был всё ещё наполнен. Он вдохнул. Медленно сел. Мышцы тянуло, дрожали руки. Но он поднялся. Ноги коснулись пола. Он встал. И пошёл. Осторожно. Шатко. Опираясь на стену, на спинку стула, на край комода. Каждый шаг отдавался внутри. Семя двигалось. Текло. Он прошёл несколько шагов. И почувствовал взгляд. Тони стоял у стены, руки скрещены. На нём — только чёрные штаны. Глаза — полны огня. Он молчал. Но смотрел, как будто молился. На шее Питера — метка. Красная, чуть вздутая. На бедре — фиолетовая тень укуса. На груди — царапины. На всём теле — следы. — Ты прекрасен, — выдохнул Тони. Питер повернулся, не скрываясь. Он знал, как выглядит. И не стыдился. — Всё болит, — честно сказал он. — Но… приятно. Ты внутри меня всё ещё. Тони подошёл ближе. Не прикасаясь. — Я вижу. Ты идёшь, опираясь на стены, а я только и думаю — как ты прекрасен, когда наполнен мною. Каждый твой шаг — доказательство того, что ты мой. Что я вошёл в тебя так глубоко, что ты ходишь с моей спермой внутри . Питер дрогнул. Губы раскрылись. — Мне хорошо. Тони провёл пальцами по метке. Целовал ключицу. Ткань свежей рубашки была прохладной. Тони держал её в руках, как нечто ценное, шелестя мягким воротом, прежде чем поднять взгляд на Питера. Тот сидел на краю кровати, уже вымытый, с растрёпанными влажными волосами, всё ещё слегка дрожащий, с розовыми следами укусов на шее и бёдрах. Он сиял. Светлый. Раздетый. Мой. Тони подошёл ближе. — Встань, малыш, — сказал он тихо. Питер повиновался. Его движения были медленными, но грациозными. Он позволил Тони надеть на себя рубашку, подняв руки. Альфа аккуратно протянул ткань по плечам, застёгивал пуговицы — одну за другой — не отрывая взгляда от тела, на которое когда-то, недавно, срывал одежду с рыком. — Ты такой красивый, — прошептал он, когда дошёл до воротника. — Даже сейчас. Даже в этой дрожи. Даже с моими следами на твоей шее. Особенно с ними. Он провёл пальцами по метке. Питер закрыл глаза, тихо выдохнув. — Ты будешь сиять, — сказал Тони, целуя его в ключицу. — Я хочу, чтобы все видели, какой ты прекрасный после меня. Какой ты мой. Питер открыл глаза. На губах дрожала улыбка. — Ты сумасшедший, — прошептал он. — Сумасшедший по тебе, — ответил Тони. — И мне этого мало. Мало смотреть. Хочу, чтобы ты шёл по моим этажам, пахнущий мной. В чистой одежде, но с моими отметками. С мягкой походкой, как после ярости. Я хочу, чтобы все поняли — ты принадлежишь. Ты занят. Ты любим. Он опустился перед ним на колени, целуя живот, прижимаясь щекой. — Всё во мне горит, когда я смотрю на тебя. И всё, что я чувствую, — гордость. Питер провёл рукой по его волосам. — Я твой, Тони. — И будешь, — выдохнул тот, поднимаясь. — Всегда. Двери распахнулись со звоном. — Ты издеваешься?! — голос Пеппер ударил по комнате, как удар плетью. Тони даже не поднял головы от панели, на которой читал отчёты. Рядом — сидел Питер. Свежий, вымытый, но бледный. Внутри ещё чувствовалось слабость. Но он держался. — Ты исчезаешь на пять дней, — Пеппер шагала, как по полю битвы, — и я одна на встречах, подписываю документы, объясняю, почему Stark Industries "временно недоступна", а ты… ты просто УТОПАЕШЬ в своём гоне?! Тони медленно поднял взгляд. — У меня был биологический приоритет. — Биологический… — она стиснула зубы. — Ты просто утопил его в себе! Он омега, Тони, а не сосуд! — Я — не сосуд, — раздался голос Питера. Пеппер замолчала. Все обернулись. Питер встал. Пошатнулся. Но стоял. Глаза — уверенные. На шее — яркая метка. На теле — следы. — Я выбрал быть с ним. Вы говорите — перебор? А я говорю — это было моё желание. Мой выбор как омеги. Пауза. — Не потому, что он метил меня. Не потому, что он альфа. Потому что я хотел быть с ним до конца. Я знал, что будет тяжело. Я чувствовал всё. И я не жалею ни минуты. В комнату вошли Стив, Наташа, Ванда. Все — молча. — Мы переживали, — сказал Стив. — Потому что пять дней — это… — Пять дней принадлежности, — перебил Питер. — Пять дней, где я не чувствовал себя потерянным. Где я знал: меня держат. Любят. Наполняют. И я держал в себе своего альфу. Не потому что должен. А потому что хотел. Тони поднялся. Встал за его спиной. Питер прижался к нему плечом. — Я — его. И не позволю никому говорить, что это ошибка. Башня замерла. Гости ушли. Двери закрылись. Питер стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Он чувствовал, как внутри — всё ещё дрожит. От слов. От взгляда. От того, что впервые говорил за себя, не за чью-то спину. Сзади послышались шаги. Тихие. Уверенные. Рука легла на его талию. — Ты говорил как мой, — произнёс Тони. — Ты стоял как мой. Питер прикрыл глаза. Горло сжало от дыхания. — Я чувствовал тебя, — прошептал он. — Каждое слово было для тебя. Тони развернул его к себе. Взял лицо в ладони. — И теперь… — он провёл пальцем по его губе, — я хочу, чтобы ты носил мою фамилию. Питер замер. — Что? — Не просто потому, что ты омега. И не потому, что я альфа. А потому, что я никогда не чувствовал себя настолько собой, как с тобой. Ты не просто принадлежишь мне. Ты — часть меня. Он поцеловал его в лоб. — Старк. Питер Старк. Как звучит? Питер улыбнулся. Губы дрожали. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Тогда пусть будет правдой, — сказал Тони. — Я не отпущу тебя. Квартира пахла яблочным пирогом. Мэй всегда пекла его, когда Питер возвращался с «важными новостями». А ещё когда переживала. Он вошёл тихо. В руках — ничего. На шее — метка. На пальце — ничего. Но он шёл с тем, чего не видно. С новой фамилией. — Привет, малыш, — Мэй выглянула из кухни, вытирая руки. — Ты не звонил. Я уже волновалась. — Я хотел сказать лично, — Питер снял куртку. — Без звонков. Она замерла. — Что-то случилось? Он подошёл ближе. Сел за стол. Сложил руки. — Я… Мы с Тони. Мы расписались. Мэй моргнула. — Что? — Без свадьбы. Без гостей. Просто… я стал Питером Старком. Она молчала несколько секунд. Смотрела. Дышала. — Ты выглядишь по-другому, — наконец сказала она. — Не старше. Но как будто… твёрже. Спокойнее. Питер кивнул. — Я знаю, что это неожиданно. Я знаю, что ты могла хотеть… белого платья, речи, колец… — Я хотела, чтобы ты был счастлив, — перебила Мэй. — Всё остальное — детали. Он вздохнул с облегчением. Она подошла, обняла его сзади. — Питер Старк, значит… Надеюсь, он ценит тебя так, как ты этого заслуживаешь. — Он… Он держал меня, когда я был сломан. И он не ушёл. Ни на минуту. — Тогда это правильно, — сказала она. — Но знай: кем бы ты ни стал — для меня ты всегда будешь просто Питером. Моим племянником. Моим мальчиком. Он прижался к её руке. И впервые за долгое время — успокоился до конца.В дверь позвонили. Питер встал — будто знал, кто там. Нед и Мишель. — Мы подумали, ты не хочешь быть там один, — сказал Нед, входя. — А мы и пирог учуяли, — подмигнула Мишель, и, проходя, обняла Питера за плечи. — Ты теперь не просто омега… Ты официально миссис Старк? — Без "миссис", пожалуйста, — простонал Питер. — Просто… Питер Старк. Мэй усмехнулась, ставя на стол чай. — Пусть так. Для меня ты всегда останешься тем, кто забыл ключи в ботинке и свалил шкафчик в школе. — О, это было эпично, — хохотнул Нед. Они сели вместе — чай, пирог, тёплый свет Конференц-зал Stark Industries был полон. На экранах — диаграммы. На столах — планшеты. А в воздухе — напряжение. Это было не обычное собрание. Это было — наблюдение. Оценка. Суд. — Мы уважаем ваш вклад, Тони, — начал мистер Кемпбелл, седовласый инвестор с надменным голосом, — но публичный союз с мальчиком, который год назад ещё носил школьную форму… Это вызывает вопросы. — Особенно в прессе, — поддакнул другой. — Омега. Несовершеннолетний до недавнего. Теперь ваша фамилия на нём. Это… опасно для акций. — Он не несовершеннолетний, — сухо отрезал Тони. — И вы говорите не о компании. Вы говорите о моей личной жизни. — Она влияет на лицо бренда, — возразили ему. — Stark Industries — это не только технологии. Это образ. Ответственность. Тони встал. Медленно. Без театральности. И всё же — вся комната замолчала. Он посмотрел на всех. По очереди. Спокойно. Холодно. — Питер Паркер. Мой партнёр. Мой омега. Мой выбор. — Он слишком юн, — повторил кто-то с конца стола. — А вы слишком старые, чтобы понимать, что такое доверие, — произнёс Тони. — Он со мной не потому, что ему некуда идти. А потому, что он выбрал меня. А я выбрал его. Осознанно. Бессрочно. Он сделал шаг вперёд. Голос стал тише. Но опаснее. — И если хоть кто-то из вас считает, что моя компания пострадает от того, кого я люблю — можете встать и уйти. Ваши доли будут выкуплены до конца дня. А вот его… я не отпущу. Никогда. Тишина. Никто не двинулся. — Отлично, — заключил Тони. — Значит, продолжим по повестке. Без личных разговоров. А если у кого-то всё ещё зудит — запишитесь на терапию. Он сел. И все поняли: вопрос закрыт. Навсегда. Благотворительная выставка проходила в крытом зале, украшенном мягким светом, картинами и живыми цветами. Здесь были и журналисты, и меценаты, и политики, и сплетники. Все в костюмах. Все с бокалами. Все с глазами, устремлёнными — на них. Тони Старк и его омега. Питер шёл рядом, в чёрном костюме, рубашке без галстука и высоким воротом, прикрывающим метку. Но даже через ткань — запах альфы чувствовался отчётливо. Он держал себя спокойно, но руки дрожали. Это было их первое появление. Официальное. И он чувствовал каждую пару глаз, скользящую по нему. — Расслабься, малыш, — прошептал Тони, не отрывая взгляда от публики. — Они могут смотреть, но тронуть — никто не посмеет. — Мы точно должны были идти сюда? — прошептал Питер в ответ. — Это… они все смотрят. И я чувствую, как будто… оценивают. — Пусть смотрят, — спокойно сказал Тони. — Они должны видеть, кто рядом со мной. Кто мой. — Смотрите, — раздался позади женский голос. — Это и есть тот омега? Тот самый Питер Паркер? — Господи, он совсем ребёнок… — сдержанный шёпот мужчины сбоку. — Но красивый. И пахнет дорого… Питер опустил взгляд, но Тони мягко взял его за руку. — Подбородок выше, Питер. Ты не тень. Ты Старк. Они двинулись дальше, и уже у стенда с арт-объектами Тони остановился, поздоровался с парой пожилых филантропов. — Госпожа Вест, мистер Лоуренс, рад видеть вас снова. Позвольте представить — мой партнёр, Питер Старк. Женщина широко улыбнулась: — Он прекрасен, мистер Старк. И... метка у него... действительно ваша? Питер густо покраснел, но кивнул. — Ваша пара выглядит… смело, — хмыкнул Лоуренс. — Надеюсь, он выдерживает ваш… график? — Он выдерживает меня, — спокойно ответил Тони. — Лучше, чем многие из вас — свои собственные амбиции. Питер еле сдержал улыбку. Когда они отошли, он шепнул: — Ты сейчас его раздавил. — Только слегка, — усмехнулся Тони. Именно в этот момент появился Он. Альфа. Высокий, с бокалом шампанского, с самодовольной ухмылкой и слегка размытым взглядом. — Питер Паркер… — протянул он, подходя ближе. — Тот самый мальчик Старка. Честь познакомиться. — Добрый вечер, — сухо ответил Питер, пытаясь держать дистанцию. — Никогда бы не подумал, что Тони любит таких… юных. Гладких. Послушных. Он шагнул ближе. Слишком близко. Запах алкоголя и дешёвых феромонов ударил в нос. Питер отшатнулся. — Прошу прощения, вы… В этот момент воздух изменился. Загудел. Натянулся. Позади — резкий запах стали. Альфовый рык. Металл. Тони. Он встал между ними. Лицо спокойное. Глаза — ледяные. — Отойди от него. — Я просто разговариваю, Старк. Без агрессии. Что ты — приревновал? Тони активировал интерфейс браслета. С приглушённым звуком правая часть его брони материализовалась — прочно, угрожающе. — Ты не знаешь, где стоишь. Он мой. К нему нельзя прикасаться. Ни взглядом. Ни словом. Ни мыслью. — Хорошо-хорошо, — альфа поднял руки, попятился. — Я ухожу. — Исчезни. До того, как я сделаю это сам. Он развернулся и растворился в толпе. Питер стоял, затаив дыхание. Все вокруг замолчали. Смотрели. Оценивали. — Всё хорошо, — прошептал Тони, поворачиваясь к нему. — Я рядом. Он наклонился, поцеловал Питера в висок. — Ты принадлежишь мне. И теперь они это знают. Питер только кивнул. Его щёки горели, но внутри — впервые — было спокойно. Комната была тиха. Питер сидел на краю дивана, босиком, в расстёгнутой рубашке. На шее — метка. Видимая. Яркая. Тони прошёл с планшетом, сел рядом. Молча протянул. — Хочешь знать, как реагирует мир? Питер взял. Открыл. И увидел. «Старк и его омега: кто на кого надел ошейник?» «Iron Man — альфа или хищник?» «Питер Старк — подросток, потерянный в запахе власти» «Омега на поводке. Компания Stark Industries теряет лицо» «Любовь или метка одержимости?» Он читал. Прокручивал. Страницы — одна за другой. Фотографии, нарезки, обсуждения. Запах его метки, цвет кожи, взгляд, улыбка. Каждый миллиметр — разрезан. Растаскан. Он молчал. До последнего. Потом отложил планшет. Вдохнул. Глубоко. И сказал: — Я их ненавижу. Тони поднял глаза. — Я ненавижу, как они лезут в мою кожу. Как прикасаются, даже не зная, кто я. Как пишут, будто я — украшение, трофей. Я — не поводок. Я — не скандал. Он повернулся. — Я — твой. И я сам выбрал стоять рядом с тобой. Если они думают, что смогут унизить меня… Пусть попробуют громче. Я услышу. И не забуду. Тони смотрел. Молча. Потом медленно провёл пальцами по его затылку, притянул к себе. — Я знал, кого вы бираю, — прошептал он. — Теперь это знают и они. Отель «Астерия». Панорамный зал. Свет, стекло, мягкая акустика, роскошные скатерти и приборы на столах. Всё было оформлено с идеальной сдержанной элегантностью. На афишах у входа: БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ ВЕЧЕР. ИНИЦИАТИВА: ПИТЕР СТАРК. Тема: «Интеллект, который меняет реальность». И весь зал знал: Это организовал не Тони. Это — он сам. Питер вышел на сцену в идеально сидящем чёрном костюме. На шее — метка. На лице — спокойствие. За спиной — взгляд Тони, полный гордости. Он подошёл к микрофону. — Спасибо всем, кто пришёл сегодня. Я знаю, моё имя сейчас чаще звучит в сплетнях, чем в научных статьях. Зал тихо оживился. Кто-то сдержал смешок, кто-то опустил глаза. — Но сегодня я хочу, чтобы вы увидели меня таким, каким меня знают мои коллеги. Изобретателем. Биомехаником. Мальчиком из Квинса. И теперь — Старком. Не только по фамилии, но и по сути. Он щёлкнул пультом. На огромном экране за его спиной появилась голограмма: — Нейропротез, подключающийся к мышечным импульсам плеча. — Сенсорная ткань для помощи людям с нарушениями зрения. — Нановолокна, способные очищать воду в реальном времени. Питер говорил чётко, уверенно. В голосе не было страха. Только страсть. Знание. Уверенность. — Эти разработки уже проходят тестирование. Часть — при поддержке Фонда Старка. Часть — за счёт моих собственных проектов и грантов. Он посмотрел в зал. — Я здесь, чтобы менять мир. Не громкими заголовками. А делом. Он закончил презентацию. И в зале — повисла тишина. А затем — аплодисменты. Громкие. Настоящие. Даже те, кто ещё утром сомневался — встал. А в толпе, в глубине зала — Тони. Он не хлопал. Он просто смотрел. И гордился. — Ты уже третий раз переставляешь эти подушки, — заметил Тони, стоя в дверях спальни. Питер обернулся. — Они как-то... не лежат как надо. Слишком... открыто. Хочется, чтобы было... уютнее. Он снова сел на кровать, потянул на себя одно из одеял, свернул его валиком и положил вдоль стены. Рядом — мягкий плед. Потом ещё один. Он медленно начал окружать пространство, будто создавая нечто между укрытием и коконом. Тони молча наблюдал. В уголках его губ дрожала улыбка. Через час Питер вернулся с тёплым пледом, бутылкой воды, мягкими носками, и без слов улёгся посреди всего этого уюта. — Ты не видел, куда делась та большая подушка из гостевой? Она... мне сейчас как раз нужна. — Ванная ещё на месте, или ты и туда начнёшь таскать тёплые вещи? — хмыкнул Тони. — Очень смешно, — проворчал Питер, не открывая глаз. — Просто... тут спокойнее. Мне нужно, чтобы всё было правильно. Чтобы... защищённо. Тони сел в кресло напротив. Смотрел. Его омега свернулся в центре мягкого, сложенного им же гнезда. Лицо расслаблено. Дыхание — ровное. Он перебирал пальцами край пледа, будто проверяя границы. И в какой-то момент Питер прижал ладонь к животу. На секунду. Не задумываясь. Просто… прикоснулся. Тони усмехнулся. Про себя. Молча. > «Ты ещё не знаешь, да? Но ты уже готовишься. Как самый настоящий волчонок. И я... не скажу тебе. Пусть всё идёт, как должно.» Позже, на общем поверхе Башни: — Кто-то видел мой серый плед? Он был в лаунже, у дивана. — Брюс огляделся. — Я им пользовался после тренировок. — Плед, подушка из медблока и мой запас мятного чая, — добавил Сэм. — Всё как ветром сдуло. — Это не ветер. Это Питер, — хмыкнула Наташа, сделав глоток кофе. — Он как белка. Утаскивает всё мягкое и тёплое. — Гнездование? — усмехнулся Бакки. — Это мило. Я вчера видел, как он уносил корзину с бельём. Под мышкой. — Он укутал себя в два халата, — добавила Ванда. — И забрал весь ромашковый чай. Все восемь упаковок. — Он ещё и один из обогревателей из лаборатории прихватил, — хмыкнул Стив. — Я думал, Джарвис глючит. — Нет, сэр, — раздался голос ИИ. — Господин Паркер сам перенаправил энергию на выбранную зону обогрева. — Ты глянь, — присвистнул Бакки. — Не омега, а стратег. Тони стоял в стороне и пролистывал данные на браслете. Лицо — спокойное. В глазах — искра. — А вы думаете, почему я усилил охрану и отключил два лифта от доступа? — с ленцой произнёс он. — Он строит. А моя задача — защищать. — Он ещё сам не понял? — спросил Брюс. — Нет. Но тело — уже знает, — тихо сказал Тони. — Я просто... наблюдаю. — Ты улыбаешься, — заметила Наташа. — Это умиление? — Это гордость, — спокойно ответил Тони. — Мой омега делает всё правильно. Он готовится. После этой фразы наступила короткая, насыщенная тишина. Потом Стив кашлянул. — Ну что, пойдём искать подушки обратно или официально сдаём всё на этаж к Питеру? — Я за то, чтобы закупиться новыми, — сказал Бакки. — Старк, выставь это на счёт. Это... приятно видеть. Тони ничего не ответил. Он уже развернулся и шёл к лифту, давая команду Джарвису активировать дополнительные меры защиты на периметре их этажей. Потому что если Питер строил гнездо — то он, как альфа, должен был сделать так, чтобы никто — даже случайный сквозняк — не приблизился к их дому. Где витал его запах. Где было их будущее. Питер лежал посреди своего гнезда: две подушки под боками, плед, свернутый в валик, обогреватель у ног и чашка горячего чая в руках. Он был в мягком свитере Тони, огромном, почти до колен, с запахом альфы. Рядом стоял поднос с печеньем и бутылкой воды. Всё было под рукой. Всё — в пределах досягаемости. Он обустроил себе настоящий укромный угол в одном зале на их этаже. Сверху — плед, задвинутая ширма, подсветка тёплого спектра. Почти логово. На коленях — планшет. На экране — входящий видеозвонок: Нед и Мишель. Питер нажал принять. — Ого… — Нед уставился на него. — Ты что, в палатке? — Это не палатка, — буркнул Питер, подтягивая одеяло выше. — Это просто… угол. Мне тут спокойно. — Подожди, — Мишель прищурилась. — Это же халат Старка? И свитер тоже? Он на тебе, типа, драпируется полностью. — Ну, он тёплый, — пробормотал Питер, опуская взгляд. — А сколько у тебя там подушек? Серьёзно, я насчитала минимум шесть, — Нед наклонился ближе к экрану. — Ты что, строишь себе гнездо, как… ну… знаешь кто? — Это не гнездо, — отрезал Питер, но потом замолчал. Его глаза скользнули по всему, что он вокруг себя собрал. Подушки, свитера, одеяла, чай, плед, приглушённый свет, закрытая зона доступа. Он задумался. — Ну… может. Чуть-чуть. — Это мило, — сказала Мишель, улыбнувшись. — Не переживай. Ты просто… следуешь своему телу. Это нормально. — Ты чувствуешь себя в безопасности? — серьёзно спросил Нед. Питер кивнул. — Да. Тут… тут хорошо. Когда я внутри — я спокоен. Тони рядом, Джарвис ничего не спрашивает, и никто меня не дёргает. Это… как будто я наконец на своём месте. Он сделал глоток чая. Закрыл глаза на секунду. — Просто странно, что это всё… случается как-то само. Я не думал, я просто… начинал переставлять вещи. Искать, где теплее. И всё выстроилось само. — Как будто ты знаешь, что тебе нужно. Без слов, — сказал Нед. — И это круто. — Знаешь, — усмехнулась Мишель. — Мы тут ставили, кто из нас первый станет домашним и пушистым. Я проиграла. Питер рассмеялся. — Зато у меня теперь есть угол. И тёплые носки. — И альфа, который наверняка стоит за углом и слушает всё это, — пробормотал Нед. — Он… в другой комнате, — пробормотал Питер. Но в этот момент в угол планшета попала тень. — Ага. Конечно, «в другой». Привет, мистер Старк! — крикнул Нед в экран. — Спокойной ночи, дети, — раздался ленивый голос Тони откуда-то сбоку. — Он всё слышал?! — в ужасе воскликнул Питер. — Он всегда всё слышит, — хором ответили друзья. Утро выдалось на удивление тихим. Питер проснулся в своём гнезде — всё ещё обложенный подушками, укутанный в плед и в свитере Тони. Но внутри что-то чесалось. Не физически — умственно. Мысль. Подозрение. Он встал, выбрался наружу, сделал себе чай — и направился в общую гостиную Башни. Там, как обычно, уже сидели Мстители: Стив листал планшет, Наташа пила кофе, Бакки о чём-то спорил с Брюсом, а Ванда что-то читала на голограмме. — Доброе утро, — буркнул Питер, проходя мимо. Он налил себе второй чай. Подошёл к дивану. Посмотрел на всех. — Доброе, Пит, — отозвался Сэм, жуя круассан. — Как спалось в твоей… пещере? — Пещере?! — Питер резко повернулся. — Вы все знали?! Все переглянулись. Молчание. Потом — раздался сдержанный смешок от Наташи. — Ну, скажем так… некоторые вещи стали слишком очевидными, чтобы не заметить, — сказала она и сделала глоток кофе. — Я серьёзно! — Питер опустил чашку на стол. — Я таскал подушки, обогреватели, пледы... Я настроил свет, убрал доступ, а вы — ни слова?! — Мы решили, что лучше не мешать, — хмыкнул Брюс. — Наблюдать. С научной точки зрения. — Ты буквально утащил мой запас мятного чая! — вставил Сэм. — И подушку из медотсека! — добавил Бакки. — Я искал её два дня! — Почему никто не сказал мне, что я… ну… гнездуюсь?! — в отчаянии выдохнул Питер. Стив мягко усмехнулся: — Потому что ты выглядел счастливым. Спокойным. Мы подумали, что, если твоё тело делает это — значит, ты готов. — Это инстинкт, — добавила Ванда. — И ты не один. Просто ты первый из нас, кто делает это так… открыто. Питер сел на диван. Покачал головой. — Я чувствовал себя нормально… Просто хотелось, чтобы всё было уютно. Чтобы было моё место. А вы… вы смотрели шоу! — Не шоу, — сказал голос за спиной. Тони вошёл в гостиную, держа в руке свою кружку. — Мы смотрели, как мой омега делает всё правильно. И я горжусь тобой. Питер покраснел. — Я… я просто не ожидал… что это так выглядит со стороны. — Выглядело восхитительно, — прошептал Тони, подходя ближе. — И да. Я знал с первого дня. Просто хотел, чтобы ты сам почувствовал. — А ты… наблюдал? — Конечно. В режиме 24/7. Джарвис фиксировал всё. Даже твои передвижения с пледом. — Предатель, — прошептал Питер в пустоту. — Прошу прощения, сэр, — отозвался ИИ. — Это было слишком мило, чтобы не сохранить в архив. — Прекрасно, — простонал Питер, закрывая лицо ладонями. — У меня есть архив гнездования. — И у нас теперь есть доказательства, что ты официально стал частью стаи, — сказал Бакки, ухмыляясь. Питер выдохнул. А потом — усмехнулся. — Хорошо. Но в следующий раз — предупреждайте. Или я украду ещё больше чая. — Только если будешь делиться, — хором ответили Сэм и Наташа. И в этот момент Питер понял: да, они молчали. Но не потому, что смеялись. А потому, что ждали, когда он сам догадывается. Поздний вечер. Башня стихла. Даже J.A.R.V.I.S. говорил тише, чем обычно. Питер сидел в гнезде — уже привычно укрытый пледом, с коленями, прижатыми к груди, в мягком халате и тёплых носках. Тони подошёл, не произнеся ни слова, опустился рядом и молча протянул ему чашку тёплого молока. — Спасибо, — Питер взял, сделал глоток. Помолчал. — Они все знали… и просто ждали, пока я сам пойму. — Это правильно, — Тони положил ладонь ему на бедро. — Всё должно идти в твоём темпе. — А если мой темп… ведёт туда, чего я боюсь? — прошептал Питер, не глядя на него. — Я чувствую, что что-то внутри меня меняется. Я становлюсь другим. Мягче. Теплее. Уязвимее. — Ты становишься собой, — тихо ответил Тони. — Просто… в новой форме. Той, в которой ты сильнее. Потому что ты честен с собой. Питер кивнул. Сжал чашку. Вздохнул глубоко. — Я гнездуюсь. Я строю. Я прикасаюсь к животу, даже не замечая. И... — он поднял на него глаза, — я не знаю, готов ли. Тони не ответил сразу. Он просто обнял его. Не торопясь. Прижал к себе, как защищают не от мира — а от собственных сомнений. — А я готов, — прошептал он. — Не к отцовству. К тебе. К любому твоему состоянию. К любому твоему выбору. Если ты захочешь потомство — я буду рядом. Если нет — тоже. Пока ты хочешь меня. Питер прижался к нему крепче. — Я боюсь. Но хочу. — Тогда мы уже знаем, с чего начать, — Тони поцеловал его в висок. — Мы начнём не с зачатия. А с того, чтобы ты чувствовал себе в безопасности. Щенята не рождаются, если гнездо не надёжно. И я построю его снаружи. Пока ты строишь его внутри. Питер выдохнул. И впервые — не дрогнул. Питер проснулся рано. Не от звука, а от ощущения. Внизу живота — лёгкое тёплое давление, не болезненное, но настойчивое. Он перевернулся на бок, подтянул ноги — и понял, что хочется остаться так. Сложенным. Согнутым. Укрытым. Он встал, потянулся — и тут же замер. Что-то в запахе было другим. Он вдохнул глубже — мягкий, тёплый, чуть сладкий аромат. Его собственный. Словно воздух наполнился мёдом. Уютом. Домом. И чем-то ещё… глубоким. Жизнью. Он накинул толстовку, вышел на кухню. Пока ждал, пока закипит чайник, открыл шкаф. Сахар? Нет. Каша? Тошнит. Сухофрукты — мимо. Глаза остановились на банке мятного мёда. И лимонах. — Хм. — Он пожал плечами. — Лимон с мёдом? Серьёзно? Но тело уже решило. Он нарезал лимон, залил кипятком, добавил мёда. И сел на пол — ближе к теплу, к полу, к тишине. Когда Тони вошёл — босой, в футболке, с планшетом — он увидел, как Питер сидит на полу, закутавшись в свой свитер, с ногами под себя и чашкой в руках. — Доброе утро, малыш. — Ты когда-нибудь хотел... лимон с мёдом... в семь утра? — спросил Питер, не поднимая глаз. Тони замер. Усмехнулся. — Только когда рядом омега, чей запах становится слаще с каждой секундой. Питер покраснел. — Ты заметил? — Конечно. — Тони сел рядом. — Ты пахнешь иначе. Ты выбираешь другую еду. И ты... начинаешь чувствовать. Твоё тело знает. — Это... — Питер посмотрел на него. — Это значит, что… — Что ты не просто готов. Ты уже носил нашего щенка. Они замолчали. И в этой тишине пахло не только лимоном и мёдом. Пахло переменами. И жизнью. Совещание длилось уже почти час. Панорамные окна, стеклянный стол, проекционные голограммы с цифрами. Один из директоров презентовал новую партнёрскую программу для Европы, Пеппер сидела напротив, рядом — юрист, ещё дальше — инвесторы. Тони сидел молча. Кивал, когда надо. Но взгляд был опущен. На колени. Точнее — на телефон в руке. На экране — трансляция из спальни. Камера была активирована вручную. Только одна. Только сейчас. Питер лежал, уткнувшись лбом в подушку. Его дыхание — мягкое, глубокое. Он не спал крепко. Тело двигалось. Периодически он прижимался к одеялу, зарывался в него руками. Одна нога была подогнута под себя, вторая тянулась в сторону — будто и во сне он всё ещё искал контакт, защиту. Тони смотрел, не мигая. Губы сжаты, пальцы крепко сжимали край телефона. — Мистер Старк? — Пеппер наклонилась, голос низкий, строгий. — Да-да, продолжайте, — коротко бросил он, не отрывая взгляда от экрана. Питер снова зашевелился. Он выгнулся, натягивая на себя подушку, потом замер и медленно… потянул руку к животу. Провёл по нему, медленно, будто проверяя что-то. Вдохнул. И прижал ладонь крепче. Тони почувствовал, как в груди что-то дёрнулось. Голодно. Грубо. "Он ощущает. Уже. Он становится… тёплым. Мягким. Беременным" На экране Питер чуть сдвинул ноги. Поджал. Потом, неожиданно, приподнялся, сел на колени. Растрепанные волосы упали на глаза, и он провёл рукой по лицу, затем — по шее, по плечам. Снял кофту. Остался в майке. Тони вдохнул медленно. Майка натянулась на спине. Под ней — изгибы. Он знал это тело. Но сейчас оно менялось. Становилось… приглашающим. Зазывающим. — Старк, ваши подписи нужны до конца недели, — раздался голос юриста. Тони посмотрел на него. Резко. Холодно. Потом — снова вниз. На экране Питер снова лёг, прижимаясь щекой к сложенному пледу. Рука скользнула вниз — не к паху, нет. К животу. Опять. И он закрыл глаза. Лицо было расслабленным, но губы… приоткрыты. И грудь вздымалась чаще. "Он просыпается. Его инстинкт кричит. Он тянется ко мне даже во сне." — Я ухожу, — резко сказал Тони, вставая. — Завтра доделаем. — Подождите, мы ещё не… — У меня причина. И он вышел. Телефон в руке. В глазах — г олод. Его омега ждал. Тони закрыл за собой дверь спальни тихо, почти беззвучно. В комнате было темно, но не глухо — пахло. Мёдом. Тёплой кожей. Потом. И его омегой. Питер спал на боку, прижав подушку к животу, в одной тонкой майке, задравшейся до талии. Под пледом — голые ноги. Он шевельнулся, как будто почувствовал его ещё до того, как Тони подошёл. И правда — глаза приоткрылись. Медленно. Слипшиеся от сна, зрачки расплывчатые. — Альфа… — прошептал он, почти беззвучно. Тони сбросил пиджак, не отвечая. Просто опустился на колени рядом с кроватью, провёл носом по оголённому бедру. — Ты пахнешь так, что мне хочется сойти с ума, малыш. Он втянул аромат глубоко, рывком. — Ты знаешь, что делаешь со мной? Питер тихо застонал. — Я… не знаю, что со мной… Всё горит… Тони наклонился и провёл языком от внутренней части бедра вверх, к поясу. — Я скажу тебе, что с тобой. — Ты размяк — Ты звенишь от ожидания. — Ты течёшь внутри, как будто знаешь, что я вернусь, чтобы… Он царапнул зубами край живота. — …войти. Медленно. До конца. Питер выгнулся. — Тони… пожалуйста… — Ш-ш-ш. — Тони облизал его пупок, прикусил кожу ниже. — Я не спешу. Я хочу, чтобы ты помнил каждый миллиметр. Каждую каплю слюны, что я оставлю на тебе. Он потёрся носом о живот, мягко, как волк, потом — лизнул его длинно, медленно. Питер дрожал. — Альфа… я не могу… — Можешь. И будешь. Тони прикусил внутреннюю часть бедра, потом провёл языком выше — по промежности, не касаясь самого сладкого. — Посмотри, как твой живот подрагивает, — хрипло выдохнул он. — Ты пульсируешь. Ты зовёшь. И я здесь. Он забрался на кровать. Опустился рядом. Прижал Питера к себе, вылизывая шею, ключицу, висок. — Я вылижу тебя всего. — Я почищу твое тело. — Я напомню тебе, кто ты. Питер обхватил его руками, стиснул, заскулил. — Войди… Прошу… Хочу тебя. Тони приподнялся, обхватил его бедро. — Тогда откройся для меня. Мой. — Только мой. Он вошёл — медленно, жадно, с одержимостью. И Питер вскрикнул, запрокинув голову. — Альфа! — Вот так… да… ещё… — Шшш, — прошептал Тони в его ухо, толкаясь глубже. — Ты создан для этого. Чувствовать меня. Внутри. Глубоко. Каждую каплю… каждого толчка… Питер уже плакал от чувств. — Я чувствую… чувствую, как ты заполняешь… — Я ещё не начал, — прорычал Тони, облизывая ему щеку. — А ты уже сходишь с ума. И он начал двигаться. Медленно. Словно качал океан внутри него. А потом — быстрее. Жестче. Глубже. Питер корчился, стонал, сжимал простыни. — Смотри, как твоя дырочка сжалась, — прошептал Тони, глядя вниз. — — А теперь — примет всё. Абсолютно всё. И он толкнулся сильнее, пока Питер не вскрикнул: — Я… я… не могу… — Можешь, — шепнул Тони. — И ты будешь. Он вбивался, как альфа, в своё — не спеша, не спрашивая, потому что Питер уже открылся. Уже звал. Уже принадлежал. — Моё, — прошептал он. — Моё, малыш… — Я заполняю тебя, потому что ты создан быть моим. И Питер кончил. Без касания. От голоса. От толчка. От шёпота. А Тони — следом. Глубоко. Внутрь. До конца. И потом долго, долго не отпускал. Только вылизывал. Целовал. Прижимал. И шептал: — Мы только начали, малыш. Я всё ещё хочу тебя. И ты будешь сиять — весь в моей сперме. Весь в моей любви." Мастерская погружена в полумрак. Металлический звон эхом отражается от стен, искры гаснут на полу, а Тони сидит в кресле, откинувшись, с отстранённым взглядом. В руке — чашка. Пустая. Он давно не пил. На мониторе — не чертёж. Скан. Питер. Его живот. Маленькое пульсирующее пятнышко внутри. Он сидит молча. Смотрит. И дышит слишком тяжело для тишины. — Он беременен, — говорит сам себе. — От меня. Он облизывает губы, рука сжимает подлокотник. — Я сделал это. Я наполнил его. Я вложил в него себя… и теперь он растёт. — Его запах стал другим. Я чувствую его за стены, сквозь этажи. — Тёплый. Медовый. Полнородный. Сладкий. Пахнет… моим потомством. Он запрокидывает голову, проводит ладонью по лицу. — Но мне всё ещё мало. — Мне хочется снова раздвинуть его бёдра. — Посмотреть, как он стонет, даже когда внутри уже пульсирует наша жизнь. — Хочу, чтобы он был беременный, тяжёлый, наполненный — — и при этом извивался, просясь подо мной. Он медленно встаёт. Подходит к ближайшей панели. Активирует запись. Питер. Спит. Обнимает живот. Тонкая майка прижата к коже, соски проступают, лицо тёплое, влажное. Тони шепчет в полголоса: — Ты даже не знаешь, как ты выглядишь сейчас… — Твоё тело просит, малыш. — Ты носишь меня внутри — и это делает тебя ещё прекраснее. — Твоя кожа стала мягче. Живот — круглее. А губы… Он выдыхает. — Губы будто просятся, чтобы я снова вошёл. Он обводит пальцем очертания на экране. — Мой щенок уже в тебе. А я всё равно хочу заново. — Я хочу, чтобы ты чувствовал меня, даже будучи полным мной. — Хочу, чтобы ты тянулся, шептал, извивался, держась за живот… — И всё равно принимал меня глубже. Дольше. Сильнее. Он закрывает глаза. — Это не закончится, Питер. — Даже когда ты будешь тяжёлый, на месяце, с полной спермой — — я всё равно буду хотеть тебя. Он поворачивается к выходу. И шепчет, уходя: > — Ты станешь самым прекрасным, когда будешь тяжело дышать, держась за свой округлый живот …и умолять меня взять тебя, даже таким. **** — Осторожно, малыш. Тони тут же подскочил с кресла, как только Питер попытался встать. — Я просто хотел… в ванную… — проворчал Питер, отдуваясь, одной рукой придерживая живот, второй хватаясь за край дивана. — Ты скажи — и я перенесу тебя. Или ванную перенесу. — ДжАРВИС! — уже почти рявкнул Тони, — где ближайший медблок?! Подключи доп.сенсорику! — Сэр, вы приказали не отходить от Питера более чем на два метра. Медблок на том же этаже. Но напомню: всё стабильно. — Стабильно, пока он не начал вставать сам! — Я не сломаюсь, — буркнул Питер, наконец поднявшись. Живот уже тянул вниз. Бедра — налились. Кожа — блестела. Он весь светился… и выматывался. В коридоре послышался голос Пеппер: — Никто не заходит к Питеру без разрешения! И я не шучу! — Да, Бакки, даже ты! — Нет, подушки можно передавать только через меня! Да, я понимаю, тебе «нужно самому убедиться», что они мягкие, но нет. Сэм появился в дверях с термосом: — Я принёс отвар. С мёдом. Бакки сказал, что мёд ты теперь любишь. — Я люблю, когда все уходят! — выкрикнул Тони, вжимая Питера обратно в диван и укрывая одеялом. — Брюс, отчёт! Баннер вышел с планшетом: — Давление в норме. Температура тоже. Но тебе, Питер, нужно больше лежать. Реально. Ты с таким животом уже как луна над Квинсом. Питер хихикнул, но тут же поморщился. Тони сразу же схватил его руку: — Ты в порядке? Щенок двигается? Где болит? — Не болит… он просто… толкается. Питер прижал ладонь к животу. — Видишь, вот тут. Он… сильный. Тони опустился на колени прямо на пол. — Он мой. Он приложил губы к животу. — Малыш, ты слышишь меня? Я рядом. Твоя мама — прекрасна. Самая прекрасная. И ты будешь как она. Или он. Главное — мой. — Я думаю, ты сходишь с ума, — прошептал Питер, поглаживая его по волосам. — Я давно уже не в себе. С того момента, как ты начал пахнуть мною изнутри. С того, как твой живот начал тянуть ткань рубашки. С того, как я вижу твои соски — и не могу не думать, как ты будешь кормить… — Тони, пожалуйста, тут люди… — Питер покраснел. — Пусть слышат. Он облизал полукруг живота. — Пусть знают, что ты мой. Что ты носишь меня. Что ты сияешь. — И что я никогда не перестану хотеть тебя, даже таким. — Даже, когда ты будешь орать, сжимая постель, я всё равно скажу: «Какой ты красивый, когда рожаешь моё». Сэм закашлялся. Пеппер выругалась из коридора: — Я запрещаю вам обоим возбуждаться при других! — Уходим, — хором сказали Бакки и Брюс. Питер рассмеялся. И в этот момент малыш внутри толкнулся — сильно. Тони вздрогнул. — Он почувствовал смех. Он уже знает, что ты свет. Он приложил лоб к животу. — Я не выживу без вас. Ни дня. — Давление! Пульс скачет! — Он тужится, Тони! Он держится, но ему больно! — Готовьте стерильную панель! Быстро! Быстро! — Где вода? Где чёртова вода?! Голоса звенели в ушах. Тело горело. Питер лежал, изогнувшись, с криком на губах. Схватки накатывали волнами, и каждую он проживал всем телом — как разряд. — Детка… — Тони держал его за руку, гладил лоб, не дышал. — Ты сможешь. Ещё чуть-чуть. Ещё немного. — Он уже здесь. Он почти с нами… Питер закричал — глухо, низко, вгрызаясь в плечо Тони. И потом — звук. Писк. Скрик. Плач. — Есть! Головка прошла! Ещё! — Потужься! Ещё чуть-чуть, милый! И… всё. Мир затаил дыхание. В воздухе — крик. Мокрый, маленький комочек, закутанный в тёплое полотенце. — Мальчик, — шепнул Брюс, улыбаясь. — Сильный. Здоровый. Упрямый, как отец. Тони дрожал, как будто это его сердце вырвали и вложили в чужие руки. Питер — в изнеможении, но сиял. — Покажи… мне его… Его аккуратно передали на грудь Питера. И малыш… замолчал. Он знал запах. Он знал кожу. Он знал — это его. Питер дрожал, слёзы текли по щекам. — Он такой… тёплый… — Он наш, — прошептал Тони, прикасаясь губами к его щеке. — Малыш, ты дал мне вселенную. Малыш потянулся губами к груди, нашёл сосок — и жадно, как будто знал, зачем пришёл в этот мир, — схватился. Питер ахнул, Тони затих. Их сын пил из его груди. Их сын дышал. Их сын жил. — Ты прекрасен, — прошептал Тони. — И он такой же. А Питер смотрел на новое, живое, своё… И знал: это — самая правильная, святая минута в его теле. ____ Их сын родился. Он пьёт из груди. Он живой. Он их. Ночь. Башня молчит. Даже J.A.R.V.I.S. убрался в фоновый режим, оставив только тёплый рассеянный свет над изголовьем кровати. Питер спит. Глубоко, неровно, но спокойно. На его груди — их сын. Тёплый, крошечный, свернувшийся клубочком. Щека прижата к коже, кулачки сжаты. Он дышит — легко, едва слышно. А рядом — Тони. Он лежит, лицом к ним, подбородком на согнутой руке, и смотрит. Не мигая. Не дыша громко. Просто смотрит, как двое самых его — спят. Он осторожно тянет руку. Проводит пальцами по животу Питера. Мягко, уважительно. Кожа ещё напряжена. Теплая. Его след внутри всё ещё жив. — Ты носил в себе целую вселенную, малыш, — шепчет он. — И теперь она дышит между нами. Он двигается ближе. Касается губами плеча Питера. — Ты прекрасен… даже измотанный. Даже с кругами под глазами. — Даже когда не можешь держать глаза открытыми — ты всё равно светишься. — Ты стал родителем. Моим. Его. Нашим. Малыш пискнул, повёл носом. Питер шевельнулся, прижал его ближе. — Я поклялся защищать тебя, когда только начал чувствовать. — А теперь… я не просто альфа. — Я твой. До конца. В любых формах. С родами. С бессонными ночами. С сосками, полными молока. — С тревогами. С истериками. С криками. — И с этим крохотным чудом, которое сейчас морщит носик — и пахнет тобой. Он нежно поцеловал макушку малыша, потом — висок Питера. — Спи. Я с вами. Я не замкну глаз, пока вы дышите. Питер сидел в кресле у окна, закутанный в мягкий халат. На коленях — поднос с завтраком: омлет, тёплый чай с мёдом, два тоста. Но еда остыла. Чай уже не парил. Он не ел. Он смотрел. По комнате, босиком, медленно, будто опасаясь потревожить воздух, ходил Тони. На руках — их сын. Маленький. Тёплый. Ещё пахнущий молоком и кожей Питера. Тони держал его крепко, но нежно. Поглаживал по спине. Шептал ему, почти беззвучно: — Доброе утро, малыш. Ты сегодня особенно важный, знаешь? — Потому что ты уже умеешь смотреть. А значит, ты должен видеть меня — первым. — Я — твой. Как и ты — наш. — А если когда-нибудь забудешь, кто ты… просто коснись моей груди. И я вспомню тебе всё. Он поцеловал макушку сына, немного прижал к себе сильнее, и продолжил шагать. Питер смотрел на них, как в кино. Словно сердце вынесли из груди — и оно теперь там, на руках у Тони. — Тебе надо поесть, — вдруг раздался голос Тони, не оборачиваясь. — Я чувствую, как ты голоден. Даже отсюда. Питер усмехнулся, взял кусочек тоста. — Я бы поел… но зрелище — сытнее. — Ты с ним… такой настоящий. Тони развернулся к нему, не прекращая шагать. — Я с ним — спокойный. Но с тобой… я живой. — Я смотрю на него — и вижу твой нос. — Он сжимает кулачки — как ты, когда пытаешься не покраснеть. — Он пахнет, как ты пахнешь утром. Как гнездо. Как дом. Питер прижал ладонь к груди. — А ты… ты выглядишь как мужчина, который больше не один. — Ты — отец, Тони. Тони остановился. Подошёл ближе. Опустился на колени перед Питером. Приложил малыша к его груди. И прошептал: — Я не просто отец. — Я тот, кто будет носить тебе завтрак. — Мыть тебе волосы, когда ты не сможешь поднять руки. — Целовать следы от растяжек. — И держать нашего сына, когда ты будешь слишком уставшим, чтобы смотреть на него. Питер молча обнял их обоих. Щёка прижалась к волосам сына. Губы — к виску Тони. — Просто держи его ещё, — прошептал он. — И всё будет правильно. И было. _________Автор: Тем кто любит счастливый конец рекомендую не читать дальше и пролеснуть в низ ____________ Он проснулся от тишины. Такой, что звенело в ушах. Потолок. Старый, с трещинкой у лампы. Окно — со знакомой пожарной лестницей за стеклом. Пыль в луче утреннего солнца. И ни одного запаха… который он так любил. Он медленно повернул голову. Подушка рядом — пуста. Сел. Сердце билось глухо, будто стучалось в бетон. Он посмотрел на себя. Футболка. Штаны. Под ней — плоский живот. Питер положил ладони на него. Осторожно. И в груди разорвалось. > «Где он? Где ты…?» «Где Тони? Где наши дни, наши ночи, наша башня, где ты гладил меня, целовал, шептал?..» «Где он, наш сын… щенок… наша семья?..» Он откинулся назад. Закрыл лицо руками. Грудь залила обида. Острая. Вспыхнувшая. Немая. А потом — слёзы. Сначала — тёплые. Потом — горячие, беззвучные, рывками. Он всхлипывал, сжимаясь в одеяле. Как мальчишка. Как тот, кому пообещали рай — и отняли. > «Это был сон… Но он длился как жизнь. Я чувствовал. Я любил. Я был любим. Он называл меня “малыш”, “мой”. Я носил его ребёнка. Я кормил его. Я дышал в его шею. Я был счастлив…» Он встал. Ноги дрожали. Прошёл по квартире. Холодный пол. Старая кофеварка. Ни одного следа. Ни одного движения, кроме его собственного. И никого. Никого, кто бы помнил. — Мистер Старк… — выдохнул он. И его голос сорвался в пустую кухню. > «Никто не знает. Никто не вспомнит. Только я. Один.