Пять москвичей

Дениса не было видно со вчерашнего дня. Учитывая, что этот придурок имел привычку падать, закатывать глаза и орать, если не выпивал вовремя своих таблеток, радужных прогнозов у Кольцова на его счёт не было. На свой, по ходу, тоже, потому что их компания всё больше напоминала сказку про десять чёрных пантер — Макс не помнил, как там сейчас политкорректно называть негров.  Пять москвичей сгонять в ретрит решили,  Одна пошла помыться и стало их четыре. Кольцов не то чтобы прикалывался по тру-крайму, но всё же про него слишком много сейчас орали из каждого утюга, да и какие-то детские флэшбеки со «Следствие вели» сообщали: конечно, девушка не выжила. Больше всего Макса поражало то, как на это отреагировали окружающие, которые всплеснули руками, ахнули и дальше занялись своими делами. Кольцов с таким мириться не собирался. Как любила повторять его сокурсница Юлька, редакция требует крови.  Четыре москвича гуляли до зари И сами не заметили, как их осталось три. Если с Катей вышло тупо, но хотя бы понятно, ночь, баня, ядрёная девка, охочая до приключений, мутный контингент в округе, то, когда потерялась Эля, Макс вообще не очень понял. Просто её не оказалось дома, где девчонок просили посидеть и не высовываться. Титов нервно жевал тонкие губы и предлагал валить. Кольцов дразнился, что он только с фэсерами смелый, а, как надо мужика включить, сразу в кусты. Титов пялился на его губы так долго, что Макс предложил, так, на шару: «Пососёмся?». «Иди говна пожуй», — дружелюбно отозвался Титов и ушёл куда-то бродить один. И, естественно, проебался.  Три москвича между собой ругались, Один ушёл в болото, они вдвоём остались. На все аргументы, что им вместе надо держаться, Соня только начинала нести свой бред про умершую сестру, которая восстала из мёртвых, потом начинала рыдать и обвинять себя, а потом и вовсе всадила Кольцову пощёчину. Макс мимолётно пожалел о том, что Титов потерялся, с ним хоть весело было. И пошёл искать, что делать. Последним ему оставаться не хотелось, сомнительная ачивка, медаль не дадут.  Сыро было. Кольцов никогда раньше не был ночью в лесу, хотя определенно со своим стремлением сунуть нос куда не надо имел все шансы попасть. Утешало, что по крайней мере не в багажнике его сюда привезли. А кстати, как он вообще здесь оказался? В голове гудело, мысли разбегались, лес окружал, шептался, подкрадывался, трогал холодными лапами, подталкивал. Макс переступил ногами неуверенно, вбил кулаки в карманы джинсов, сощурился. Тропинку бы какую найти. Сколько уже тут накружил, по окрестным лесам, и правда как будто ходил кругами. Видимо, настолько уходился, что сон сморил прямо в лесу, с этим надо заканчивать, конечно, так ни ребят не вытащит, ни сам не выберется. А ему надо выбраться, материал будет — бомба. Макс пошёл вперед, глядя под ноги, чтобы не свалиться в какую-нибудь яму — опять — и раздумывая, через сколько Соня уже перестанет ломаться и даст ему наконец. Хотя, после этой пощёчины, может и стоит лучше сфокусироваться на Аринке. Только узнать у этого, капитана Козлов, сколько ей всё-таки, ну, шестнадцать-то есть.  На поляне вдруг обнаружился Титов. Сидел, как ни в чём ни бывало, на корточках, руками упирался в землю и жевал какие-то листья. Взгляд у него был отсутствующий.  — Дэн! — выкрикнул радостно Кольцов, подлетел, наклонился, сжимая Денискины плечи.  Тощий тот был, кости одни. Наряжен в какой-то белый балахон, откуда его взял только, уходил же в обычной своей одежде. Разве это важно, раз живой. — Дениска, — позвал снова, когда Титов не отреагировал, так и продолжил с остановившимся взглядом нажёвывать свои листы.  Тронул шею над воротом балахона, холодный был, ледяной просто.  — Ёбнулся-таки, изобретатель, — пробормотал Кольцов досадливо, стащил с себя жилетку, кофту, натянул её, теплую от тела, на шею Титову, кое-как разогнул его — тот опрокинулся назад, но головы так и не повернул, — Ну ты чего, Дэнчик, замерз? Ща мы тебя быстренько разотрём, давай… Макс натянул-таки кофту на Титова, продел непослушные, деревянные руки, в рукава, пальцы в своих сжал, растирая. Титов моргнул и вдруг посмотрел прямо в глаза, спросил глухо: — Ты еблан? Ты чё тут делаешь? — Сам еблан, — огрызнулся Кольцов, старательно дыша на его пальцы в перерывах между словами, — Тебя искал. — Зачем? — спросил Титов и чуть пошевелил пальцами. От тупости этого вопроса Макс только глаза закатил. — Потому что ты потерялся,— объяснил он как маленькому. Денис повременил и кивнул.  — Давай, короче, поднимайся,— решил Макс, потянул под локоть,— Нарядный ты такой, деда что ли раздел? Идём, сейчас сообразим баньку, а то ты точно простудишься, а тут у местных по ходу топор — это лекарство от всех болезней. — Меня вода не отогреет,— улыбнулся Титов бледно,— Курить дай. Кольцов вытащил помятую пачку мальборо, закурили. Титов затягивался жадно, глубоко, никак не мог насытиться. — Ещё?— предложил Макс, недоуменно за этим наблюдая. — Один хрен ощущений никаких,— досадливо поморщился Титов и сжал сигарету в кулаке,— Иди отсюда. Живым тут не надо быть.  Макс досадливо вздохнул, утверждаясь в мысли, что Денис, и без того слабенький, от переохлаждения совсем мозгами поехал, но озвучивать не стал. — Точно, не надо, пошли,— он попытался ухватить за локоть, но Титов вывернулся как-то хитро, вроде и не дёрнулся, а пальцы Макса поймали пустоту, — Э, не дури. Денис сощурился, растянул в улыбке губы.  — Максимка, а твоё предложение в силе ещё? Кольцов глянул недоуменно, но вникать особо не пытался, ясно же что Титов бредит. Денис, не дожидаясь ответа, шагнул ближе, неожиданно сильно ухватил за затылок, нагнул к себе, в губы впился. По ощущениям — как речной воды хлебнул, мокро, затхло, Макс закашлялся. Моргнул — Титов уже стоял шагах в десяти, спиной к нему. Нагой, белый весь, светился аж. Лунный свет во встрепанных волосах путался, облизывал плечи. Денис оглянулся через плечо, Кольцов с матом отшатнулся. Губы у Дениса были сшиты грубой ниткой, глаза глянули бесцветными бельмами.  — Сон это, сон,— зашептал Макс, захлопал себя ладонями по щекам, потянул за нос, за губы, пытаясь проснуться.   — Не бойся, как проснёшься, не вспомнишь ничего,— услышал он голос Дениса, хоть мертвые губы и не двигались. — Сон,— будто не слыша, продолжал твердить Макс. Зашарил по карманам, нашёл в джинсах завалявшуюся скрепку, отогнул звено, задрал рукав кофты, удивился мимоходом — как, откуда, сам же её на Титова переодевал — и глубоко рванул мясо острым краем. Полоснуло болью, разве должно, разве может во сне быть больно. Кровь в лунном свете была чёрной совсем. Макса затошнило, он закрыл глаза. Открыл, вдохнул жадно. Воздух был спертый, душный, какой бывает в комнате, где спали люди. Кольцов сощурился сонно на стрелки стенных часов, время приближалось к двум, заканчивалась короткая северная ночь, скоро будет светать. Ровно дышала спящая Соня, по-детски подложив под щёку сложенные ладошки. Макс зевнул в кулак, поднялся, прошёл по холодному, поскрипывающему полу в кухню, поднял крышку на ведре, зачерпнул воды. Так и замер с кружкой, глядя тупо на длинный тонкий шрам на предплечье. Шрама вчера не было, но он не выглядел свежим, беленький был, хорошо заживший. Кольцов потыкал в него пальцем, пытаясь понять, где успел. Прикосновение к шраму обожгло холодом, как волна прокатилась от макушки, как будто ледяной водой окатили, и на губах остался привкус ряски. Он вспомнил. Соня моргала сонно, тёрла глаза, переспрашивала то не снилось ли Максу, то не пил ли он чего, что стало мерещиться. Потом, видимо, утомлённая его горячностью, она поцеловала его по очереди в оба глаза, и сказала с этой своей вымораживающей кроткостью: — В руку сон, в руку. Ложись, Максим, с Господом. Утро вечера мудренее.   Кольцов посмотрел в её сонные, ласковые глаза, и спросил: — Ты дура? В какую руку? Соня улыбнулась печально и не ответила, погладила его по волосам, отвернулась, накрылась одеялом и заплакала тихо.  Надежда была ещё на местных, но, как обычно, не оправдалась. Бабка, у которой они жили, утром выслушав Максов сон — при свете дня он всё же уверен был, что это снилось, а шрам, ну, мало ли, всякое бывает — только задумалась, и, когда он её поторопил, сказала скупо, что она за своим дедом тоже ходила, но крови пролить не догадалась. Капитан сначала принюхался подозрительно, а потом предложил голову проверить. А Аринка вовсе не пустила на порог. Она возилась в огороде, когда Кольцов только приближался, уже заметила, вышла к забору, обхватила доски ладонями, сощурилась зло. Крикнула издалека: — Не ходи сюда больше. Макс остановился, глянул непонимающе. Это ещё что за новости. Он попытался подойти, потянуть калитку, но Арина держала крепко. — Да что такое?— возмутился Кольцов. Эти женщины и их циклы, как тут вообще понять, это он накосячил или она во сне увидела, что они по натальной карте несовместимы, и теперь видеть его не хочет. — Тебя Лес отметил,— отозвалась Арина сухо,— Нечего тебе тут делать, не ходи, не пущу.  — Какой лес? — под дурака сыграл Кольцов, хоть волосы на загривке и встали торчком.  — Сам знаешь,— со значением отозвалась Арина, обожгла взглядом, ушла в дом. Макс проводил взглядом её крепкую задницу и вздохнул. Дурдом. В монастыре было тихо и пусто, священник как обычно где-то шарился в рабочее время. Макс облазил деревню просто чтобы что-то делать, вернулся к обеду в дом, упал на диван, закрыл глаза, но солнце всё равно светило, мешалось. Тогда завозился, ткнулся лицом в угол, рукой закрылся, нашёл, как лечь поудобнее. Мерно тикали часы на стене. Вдалеке слышно было, как ходит палка по вывешенному на просушку ковру, упруго и звучно, как по огромному барабану. Кольцов спал и не спал. Он чувствовал под щекой шерстяное одеяло и то, как холодил лицо нездешний свежий ветерок. Он пытался приблизиться, казалось, ещё шаг, и покажется вчерашняя поляна, но Лес ускользал, не давался, уворачивался, смеялся знакомым смехом. Немного сумасшедшим. Он открывал глаза, дышал, и снова нырял, сквозь сон слышал, как ходила Соня, как касалась его лба и говорила кому-то: «Горячий весь». «Холодно там, человеку ходить не след»,— отзывался чей-то скрипучий голос, и снова оставались только звуки леса, шорохи, скрипы, пение птиц. Смех.  — Дэн,— позвал он устало, когда стало ясно, что не догонит. — Уходи,— многоголосо отозвался лес. Кольцов проснулся разбитым. Его знобило, на лбу была какая-то тряпка, от которой пахло болотом. Макс скинул её, перевернулся, закашлялся в кулак. Соня сидела на своей кровати, смотрела обеспокоенно. — Ты как? — Нормально,— отозвался Кольцов, щурясь от света,— А кто тут был? — Никого не было,— смутилась Соня, отозвалась, пряча глаза. Кольцов цыкнул досадливо. Поднялся, переодел футболку, прошлая была неприятно влажной от пота. Поймал в отражении взгляд Сони, заинтересованный, жадный. Прежде бы уцепился, раскрутил, а тут только отметил, и оделся, не предложив никому ничего потрогать. Видно, и правда заболел.  Капитан нашёлся к обеду сам, когда Кольцову надоело шляться по лесу и обыскивать окрестности. Шёл по улице, хрустел своей пластиковой бутылкой, при виде Макса скривился, но не свернул. — Слышь, капитан,— окликнул его Кольцов,— Ты в аптеку не поедешь? — Не поедешь,— отозвался хмуро Козлов,— А ты что, заболел? — Тип того,— согласился Макс,— Слушай, ну у вас же должна быть тут больница или что-то такое? — Должна,— сплюнул под ноги капитан, останавливаясь и глядя на Макса снисходительно,— Но, кому должны, мы всем прощаем. Кольцова всегда вымораживало чужое равнодушие. Потому и пошёл в журналисты, хотел вскрывать гнойники и всё такое. И в безразличном капитане он видел почти классового врага. А тот ухмылялся и потягивал воду из бутылки.  — Ну а если мне плохо станет, то что?— спросил Кольцов враждебно. Капитан посмотрел на солнце, отозвался философски: — А кому сейчас хорошо. Ночью Лес затянул его сразу, стоило голове коснуться подушки, окружил, закрутил, швырнул сразу в зеленую, густую чащу. Макс руками взмахнул, чтобы не упасть, заозирался, полез в карман, но телефона не нашёл. Всё ругал себя после прошлого раза, журналист херов, даже не попытался что-то записать, хоть в заметках. Понятно, что сон, но шрам этот… Макс задрал рукав, посмотрел. Шрама не было. Был Титов, сидел на низкой ветке раскидистого дерева, спиной опершись о мшистый ствол, вытянув тонкие ноги. Ждал. На этот раз не было никаких жутких ниток и белых одеяний, зато была жутко вульгарная леопардовая шуба, распахнутая на груди. Встрепанные волосы Титова украшал объёмный венок из полевых цветов, глаза были закрыты, и Макс не мог проверить, будут там бельма или обычная темнота. — Думал, прошлый раз случайный был,— признался Титов вместо приветствия, потянулся, сцепив бледные пальцы над головой, разрешил,— Ну что ж, будь как дома, не забывай, что в гостях. Во сне всегда всё реальным кажется, даже когда лицо на самом деле чужое, мозг говорит, что это Титов, и веришь. Макс потёр на всякий случай глаза фигой, что-то такое писал когда-то в жёлтую газетенку «Необъяснимо, но факт» про то, как избавиться от глюков. Титов никуда не делся и глаз не открыл. — Это бред какой-то,— убеждённо сказал Макс,— Может, бабка в картошку грибочки какие подмешивает? Денис рассмеялся тихо, раскатисто, Лес зашелестел, затрещал, вторя ему. — Еблан ты,— сообщил Титов, смех оборвался, как не было.  Он легко спрыгнул с ветки, пошёл прочь, Лес стеной сомкнулся за его спиной.   — Эй, ты куда,— крикнул Макс, попытался догнать, запутался в кустах, прорвался, побежал.  Титов петлял между деревьев, смеялся, путал. В какой-то момент Кольцову показалось, что впереди махнул большой хвост, на мху остался отпечаток мягкой лапы. Лес дышал, ловил под колени, зарывался ветками в кудри. Кольцов крикнул вслед:  — Сука,— и всё же остановился.  Лес тут же окружил, подобрался, запульсировал, вспыхнул сотней огоньков.  — Ебучий ты «Аватар»,— устало удивился Кольцов. Провёл рукой, светлячки закружились, замигали, из-под ног рассыпались искры, как вспугнутые рыбёшки на мелководье. Лес рассматривал его тысячей глаз, слушал, ждал.  Чувствуя себя полным идиотом, Макс спросил в пустоту: — Как мне его найти? Светлячки снова пришли в движение, завертелись, сталкиваясь, и перед грудью Макса собрался светящийся комок, засиял слепящим, фиолетовым светом. Макс почесал щёку, воровато огляделся по сторонам, спешно сгрёб комок. В руке он ощущался твёрдым и холодным. Не глядя, Кольцов сунул его в карман. На улице кричал петух. Макс поёжился зябко, повозился, глянул на часы. Без четверти семь. Он повернул голову и вздрогнул от неожиданности, над ним стояла баба Нюра, простоволосая, в ночной рубахе, страшно всем видом смахивавшая на покойницу. И смотрела сердито, зло смотрела. — Что ж ты творишь, окаянный,— сказала она строго,— Кто ж у Леса забирает? Кольцов хотел потребовать объяснений или предложить отъебаться, но голос его с утра не слушался, а, пока он откашливался, бабка побубнила что-то и провозгласила: — Если не найдёшь до девятого дня, оба сгинете. После чего повернулась и ушла, шлёпая босыми пятками по полу. Макс застонал и уронил голову обратно на подушку. Всё это становилось утомительным. Ладно одна сумасшедшая бабка, убеждённая, что воскресила своего мужа. Ладно, одна безумная Сонечка, которая чирикает про сестру. Но, когда все они начинали петь в один голос, Макс начинал чувствовать себя в реалити-шоу, где его всеми силами пытались наебать. Он полежал ещё, прислушиваясь к звукам дома, потом дотянулся до своих джинсов и сунул руку в карман. Телефон был на том же месте, где обычно, где его не было во сне. А в переднем кармане нашёлся небольшой камешек, похожий на те, что валялись в огромном количестве по берегу моря где-нибудь в Геленджике. Макс рассматривал его, трогал, даже понюхал, но в камне не было ничего особенного. Округлый голыш, взгляду не за что зацепиться. Кольцов сунул его обратно и принялся натягивать джинсы.  В кухне Соня и баба Нюра хлопотали с готовкой. Макс нахмурился непонимающе, выглядело так, как будто они готовятся к отмечанию праздника, причём всей деревней. При виде него Соня выпрямилась, тыльной стороной ладони увела волосы со лба, улыбнулась. — Иди, Максим. Мы сами всё приготовим, тебе нельзя. Кольцов пригладил встрёпанные волосы ладонью и нахмурился. — Не то чтобы я прям собирался, но всё же спрошу: почему? — Святой отец сказал,— не терпящим возражений тоном сказала Соня и ссыпала огурцы с разделочной доски в эмалированный тазик.  Баба Нюра в большой кастрюле мешала рис и лила из банки тягучий золотистый мёд. Макс понял, что кофе ему в этом доме не дадут, и пошёл умываться. На мгновение показалось, сейчас выйдет, а на дворе сидит Титов, свирепо начищает зубы, смотрит своим полубезумным взглядом. Но на дворе никого не было. Макс почистил зубы, побродил по округе, сходил проверить зеков, проголодался и сунулся обратно. Крашеные деревянные полы поблескивали влагой, Соня домывала в кухне. Пахло чем-то горелым, хвойным. Кольцов посмотрел на завешенное зеркало и подумал: пиздец, дед таки откинулся. Его жалко не было, деду явно давно на кладбище прогулы ставили. А вот бабке трудно будет, сколько их, таких парочек неразлучников, когда, вроде бы, избавилась от тяжелых хлопот, можно пожить для себя, а никогда не пробовали, не умеют, и умирают следом. Баба Нюра заметила его, мнущегося в дверях, вышла с кипенно белым рушником, кивнула на дверь. Неловко придумывающий, сказать ли чего, Кольцов подчинился. В молчании умылся, утёрся, посмотрел вопросительно. Баба Нюра улыбнулась ободряюще. — В дом иди. Сейчас все придут.  Бабка держалась молодцом. Макс кивнул, сжал коротко её локоть, мол, соболезную, и пошёл за стол. Соня подтолкнула его сесть во главу, Кольцов неохотно подчинился. Мало ли, может, тут традиции, что мужик должен быть, а кто тут ещё из мужиков.  Заходили бабки, замотанные в платки, кланялись на икону, часто мелко крестились. Капитан тоже перекрестился, сняв фуражку, друг на друга они с Кольцовым глянули одинаково хмуро. Макс оглядел стол. Не было Аринки с матерью, священника, а так, кажется, вся деревня собралась.  — А что, священник не придёт?— спросил шепотом Макс у Сони. Та улыбнулась как-то виновато. — Он отказался… Но ты не думай, бог, он всё видит. Всё хорошо будет. Кольцов не понял, о чём он должен был думать, но на всякий случай кивнул. Все уселись, затихли. Дверь в хозяйскую спальню открылась, и оттуда вышел дед в белом облачении. — Да блять,— тихо и устало сказал Кольцов. Все посмотрели на него.  — Извините,— не особо искренне сказал Макс,— Но за чей счёт банкет? — Ешь, шутник,— мягко сказала баба Нюра,— Поминай своего раба божьего. Как его крестили, Дионисием? — Да вы чё…— удивлённо пробормотал Макс, оглядываясь по сторонам, всё ждал, что кто-то засмеётся, но никто почему-то не смеялся, все смотрели на него сочувственно,— Вы с дуба рухнули? Живой он. Я его вот видел. — Мне тоже кажется, что только видела, как будто дверь откроется, и сейчас зайдёт он,— горестно сказала Соня, торопливо, стыдливо вытерла глаза уголком платка.  Все посмотрели на дверь. Кольцова замутило. Он налил себе водки, опрокинул стопку, в желудке стало горячо. — Нельзя же так. Я понимаю, у вас тут свои приколы, но всё равно, нельзя живого хоронить. — Ты за него проси,— горячо сказала Соня, касаясь Максовой руки и заглядывая в глаза,— Проси, чтобы помиловали. — Холостой он,— сказал дед бабы Нюры, глядя на Макса через стол пристально,— Не положено. Баба Нюра толкнула его локтём, сказала весело, кокетливо: — Ты, старый, никак нюх потерял. Старик потянул воздух носом, глянул остро, засмеялся мерзко, обнажая не по возрасту крепкие зубы. — А, вот оно что. Тогда проси, конечно, кому, как не тебе, просить.   Кольцов поднялся, его желание участвовать в этом фарсе, чтобы узнать подробности, утекало сквозь пальцы. — Хорош,— сказал он хмуро,— я пошёл. — Кутьи съешь,— потребовала сидящая рядом бабка, хватая его за запястье,— Должен съесть! — Должен, должен,— одобрительно зашептались все. — Да идите вы,— крикнул Кольцов, и, вырвавшись, пошёл на улицу. Вслед ему доносился неодобрительный гул, но встать решилась только Соня. Выбежала следом на двор, поймала за руку, зашептала торопливо: — Не ходи, Макс, не ходи! Хозяин ходит, его день, его время, не ходи, нельзя! — Сонь, не ешь ты это… Что ты там ешь,— досадливо отозвался Кольцов, выпутываясь из её пальцев,— С каждым днём всё сильнее крыша едет.  Соня боролась упрямо, молча, перехватывала руки, он не хотел делать больно и осторожничал. Всё же вырвался, вышел за забор. Она осталась внутри, смотрела ему вслед тревожно, горестно вздыхала. Макс махнул рукой и пошел, закуривая на ходу. На улицах было пусто. Тут в целом был не Арбат, но сейчас, видимо, поминать Титова собралась вся деревня. Больные. Может, это филиал диспансера какого? Многое бы объяснило. А Хозяин — это врач местный, вот они и прячутся, как тараканы от света.  Ноги сами понесли к монастырю, может, раз отец Илья в этом фарсе участвовать отказался, он знал что-то. На дороге впереди показалась фигура с топором на плече, человек в низко надвинутом капюшоне споро шагал в ту же сторону, что и Макс. — Эй,— крикнул Кольцов, прибавляя шаг. Человек не обернулся. — Эй, слышишь?— крикнул Макс громче, отбросил окурок, побежал.   Человек шага не прибавил, но расстояние между ними не сокращалось, сколько бы Макс ни старался. Он крикнул в последний раз, перешёл на шаг, лёгкие горели, всё-таки, не был он создан для бега. Исключительно для любви. Выбившийся из сил, Макс неловко поставил ногу и свалился вперёд, едва успев подставить руки. Думал, под ладонями окажется пыль и мелкие камешки, но против ожиданий, Макс упал на мох, мягкий, как подушка. Бессильно прижался щекой, вдохнул запах, густой, сырой, землистый. Сверху раздался тихий смех Дениса.  — Как тебя найти?— спросил Макс, не открывая глаз, чтобы не спугнуть. — Тебе зачем?— спросил Денис после паузы. — Надо,— ответил Макс, не уверенный, что знает другой ответ на этот вопрос. — Ну, раз надо,— согласился Титов, упруго промялся мох рядом под его ногами. Он присел, взял ладонь Макса в свои руки, ледяные и влажные, прижался к центру губами. А вот губы жглись, да так, что Макс заорал.   И сел на полу в доме бабы Нюры. Встрёпанный, мокрый от пота, в одних трусах. Ладонь — сплошной волдырь, пульсирующий болью, хотя, если приглядеться, можно рассмотреть очертания какого-то странного узора. Где-то Макс уже видел такое.  Первым делом он сунул руку в холодную воду и простоял так добрых десять минут, постанывая от того, как ломило, и как приятно к обожжённой коже ощущался холод. Узор стало видно лучше, края у него были обуглившиеся, чёрные. На букву какую-то похоже. На всякий случай, Кольцов проверил у бабки в кухне, сложно было представить, что она между варкой картошки и подогреванием чайника накалила клеймо и ткнула Кольцову в ладонь, но это всё ещё было самым реалистичным вариантом. Или Сонечка-фанатичка, с неё станется. Впрочем, и та, и другая, спали в своих постелях. Когда он вернулся, когда успела наступить ночь? Макс побродил, неприкаянный, баюкая здоровой рукой обожжённую, и лёг. Делать всё равно больше было нечего.  Утром баба Нюра густо намазала ему ладонь какой-то тошнотворно пахнущей едучей мазью, перетянула сверху чистой тряпицей и сказала мягко, но настойчиво: — Не тревожь ты его, не твой он больше. Душа его ещё тут, а он там уже. — Да вы ебанутые тут всё,— сообщил доверительно Кольцов, заглядывая в её светлые, выцветшие от старости, глаза,— Какой мой-не мой, люди у вас тут пропадают! Нас пятеро приехало, трое уже где-то, и одного вы похоронили с какого-то хрена. Так скажи мне, баб Нюр, ты может знаешь что? Как можно похоронить без тела? — Земля знает,— отозвалась она после паузы, поджала губы и спешно стала собирать разложенную на столе аптечку. — Земля. Ну, тогда всё понятно,— отозвался Макс хмуро,— Это ж, блять, всё объясняет. Других комментариев ему давать никто не спешил. Земля у них знает, Лес отмечает, Хозяин ходит. Какой вывод мог сделать Кольцов — в этой деревне обожали писать нарицательные существительные с большой буквы и наделять их сверхспособностями. Только вот ни во что такое Кольцов не верил, и ни шрам, ни ожог, ни камень в кармане его ни в чём убедить не могли. Всё это были не связанные между собой вещи, осложнённые усталостью и свежим воздухом, на котором Кольцов стал спать, как убитый, и запоминать свои бредовые сны.  Лес больше не пускал его. Кольцов просыпался в поту и с сорванным горлом, охрипший от криков, Соня стала оставаться спать в монастыре, лишь бы не оказываться с ним рядом, когда Макс вскакивал, задыхаясь, шёл пить воду и со зверским выражением лица укладывался обратно. Макс не верил во всякое такое. Но он всё равно продолжал искать Лес. Потому что там был Титов, а это было его единственной ниточкой. Он прочесывал лес наяву, но у него не было ничего общего с тем, из сна. Он искал Катю и Элю, но как будто уже потерял надежду найти их живыми. А Титов был живой, смотрел, смеялся, прятался между ветвей — давай, Максимка, найди, сможешь? Ещё слова эти дурацкие, что на девятый день сгинут оба. Макс не верил. Но всё равно было не по себе. Может, чтобы исполнить своё пророчество, бабка его на девятый день придушит во сне.  Макс искал Хозяина, раз все так его боятся, он определенно знает больше других. Ночью искал Титова, днём — Хозяина. И оба были неуловимы. Дни шли. Кончилось оплаченное Титовым время их проживания, Макс без особых угрызений совести полазил в вещах Дениса, заплатил ещё на неделю. Дольше смысла нет. Если дольше, он следующим окажется. Думал: так он тот негритёнок, которому вешаться пора? Соня уже точно не та москвичка, что приехала, блажная была, но всё же девчонка, а теперь от старушек не отличишь, платок у неё, молитвы, только и разговоров, что о том, какой день поста. Отмолила там что-то себе. Мозги отмолила, это точно.  Двое москвичей попали на обедню, Одна живёт в монастыре, остался он последний. Утром восьмого дня Кольцов пробил ещё одну дырку в ремне, чтобы штаны не спадали. Он был настроен воинственно, заряженный, он докопался до капитана, донимая его вопросами, пока тот не уехал, раздражённо отругиваясь. Заглянул в каждый деревенский дом с телефоном наперевес, и даже к зекам вломился. Решил, что, если с репортажами не заладится, нарежет вирусных видосов с их воплями, залетят на миллионы просмотров. «Ты нарываешься!» визжали они, потрясая руками. «Придёт Хозяин, покажет тебе!» Он нарывался. Но Хозяин всё равно не пришёл. Вечером, когда он, вымотанный, шёл домой, едва переставляя гудящие ноги, у своего забора показалась Арина. Макс её видел почти каждый день, вскидывал руку или кричал что-нибудь приветственное, но она отворачивалась и тут же уходила. А тут стояла и смотрела, сама ловила взгляд. Кольцову было лень, но он пересилил себя, подошёл.  — Привет ударницам труда,— сказал он, опираясь на забор локтями. Арина промычала что-то невнятно, глянула на него остро. — Что, извёлся весь? Макс потянул себя за отросшую кудряшку, вытянул губы трубочкой. — Конечно. Ты ж меня не подпускаешь, что мне ещё делать, только страдать и плакать. В душе. И в душе.  Девчонка фыркнула неприязненно. — Да по Денису своему извёлся, что ты мне сказки-то рассказываешь. — У меня вопрос, что у вас за прогрессивная европейская деревня, что при виде двух мужиков все решили, что они синее неба? В каком месте он мой-то, Ариш. Я, вроде, к тебе со всей серьёзностью.  — Нет у тебя никакой серьёзности, кобель,— перебила Арина нетерпеливо,— Только в штанах свербит. Что тебе бабка сказала про него? Кольцову бредни пересказывать было неловко, как повторять детские выдумки, но Аринка ж такая, чуть не по её, сразу убежит. А тут вон, оттаяла. Может, и подпустит.  — Да чего, говорит, сгинем мы оба на девятый день, завтра то есть. Потому что я у леса там что-то забрал. — Что забрал?— спросила Арина жадно, глаза её вспыхнули ведьминским огнём. Макс как-то остро ощутил камешек в кармане, он как будто разогрелся даже. Отозвался, не моргнув: — Да выдумывает, ведьма старая, я сколько по вашему лесу таскаюсь, ничего ценнее рваного башмака не нашёл.  Не поверила, но поняла, что всё равно не скажет. Дёрнула острым плечиком, уронила небрежно: — Ерунду они все говорят. — Вот и я думаю,— охотно поддакнул Кольцов,— Дурдом. Какой он покойник… — Заложный он, нечистый,— невозмутимо пояснила она, и Макс подавился продолжением про то, что небылицы про души и загробную жизнь придумывают недалекие. — Не примет его земля. Семик сегодня, так ты в баню иди,— продолжала Аринка, щуря выпуклые свои глаза,— Сам помойся, и его позови, чтобы пришёл, оставь ему воды, веник, рубаху чистую приготовь. Вот и свидитесь. Желание продолжать разговор у Макса как-то само собой отпало. — Класс. Спасибо за помощь,— уныло сказал он, показал большой палец на обожжённой руке, скривился и пошёл прочь.  Арина улыбалась ему вслед. Заунывно, как по покойнику, плакала её мать.  — Дурак ты доверчивый,— сказал Титов, садясь на скамью,— Кто ж на Семик в воду лезет. Сгубить тебя захотела твоя ведьма. Дура и она. Не поняла ничего. — Бля, Динь,— пробормотал Макс сонно, подтягивая длинные ноги к животу и кулаком потирая глаз,— Они тут такого наговорили. Я уже в какой-то момент правда подумал, что ты умер. — А я и умер,— согласился Титов, глянул искоса, засмеялся. Глаза у него были живые, тёмные, затягивающие. Кольцов улыбнулся. — Хорошо выглядишь для покойника. Придя домой, Кольцов долго сидел на крыльце, курил одну за одной и думал. Макс был крепким парнем, не из тех, кто сначала смеётся на ужастиках, а потом один поссать боится сходить. Нет, по-настоящему крепким, и в убеждениях своих, и в принципах. И весь его жизненный опыт подсказывал, что его тут дурят, и дурят крепко. И не стоит идти на поводу у тех, кто как будто бы не заодно, но живут тут много лет, и поэтому уже по умолчанию друг другу куда ближе, чем залётный москвич, который сегодня есть, завтра нет. Он всё ждал, когда местные с него за свои ритуалы начнут денег требовать, это было бы самым логичным объяснением. Но их бред был очень альтруистичным. В альтруизм Кольцов не верил тоже. На одной чаше весов была адекватность. На другой — бессилие. Не мог больше Макс тут задницу просиживать. Он-то надеялся сделать бодрый эксклюзив про Титова, влезть ему под кожу, ну, если получится и в койку, так это бонусный вариант. И через недельку уже прогреметь в уважаемых изданиях с такой статьёй, что за него бы подрались все издания Москвы, и Пулитцера дали без очереди. А в итоге он сидит на крыльце в каких-то ебенях, курит и думает — идти ли топить баню, чтобы душа Титова к нему пришла поболтать, или всё-таки спать. Где-то он свернул не туда, знать бы заранее.  Выбор был всё же сделан в пользу бани. И самому захотелось вымыться нормально, и, посмеиваясь над собой, решил — ну вдруг. Титов же не умер в самом деле, может, решит на дымок выйти, ему тоже где-то мыться надо, не находишься в лесу в одной шубе. Он в вещах Дениса нашёл белую рубашку — и к чему, интересно, готовился — взял с собой, натаскал воды, нарубил дров, и так умаялся, что уснул прежде, чем баня прогрелась достаточно, прямо на скамье в предбаннике. Проснулся от голоса Титова, который сидел теперь в ногах, всё в той же шубе, и как будто даже венке том же, и улыбался этой своей улыбкой странной, растягивал губы, не размыкая. Похож был на кота чеширского.  — Ну, пойдём помоемся что ли, раз звал,— сказал Титов, сощурился, поднялся. Острыми плечами повёл, шуба свалилась сама. Следом скинул заношенную, растянутую майку, резинку штанов, вроде пижамных, едва спустил, скатились сами. Остался в одном венке. Был он бледный, тощий и определённо живой. Глянул через плечо, Макс вспомнил белые, страшные глаза, но сейчас они были смеющимися и теплыми. — Засмотрелся? — Ага,— признал Кольцов. Встал и тоже стал раздеваться, спросил тихо: — Почему вся деревня думает, что ты мой? «Твой Денис» говорят. — Дураки потому что,— хмыкнул Титов, проходя к двери,— Это ты — мой. Давай быстрее, жар не выпускай. На полатях сели рядом, ровно, как школьники. Денис был холодный, как лёд, а вокруг жара такая, что волосы плавиться стали. Макс сглотнул, облизнул губы. Спросить бы что-то, пока Титов не сбежал. Дышать трудно. Денис сидел, как ни в чем ни бывало, усмехался чему-то своему. Макс подумал, что он спокойный стал. Властный до жути. И в свете этого вставал вопрос, которого раньше у Кольцова бы не возникло. А ответ был тот же: к своей заднице подпускать он никого не собирался. — Да кто тебя спрашивать будет,— сказал вдруг Титов, и ледяные пальцы легли Максу на колено. В следующую секунду они целовались, сталкиваясь зубами, выдыхая в чужие губы, Титов был выбрит гладко, Макс только поражался — как, когда успел — и думал, что совсем не похоже на тот, первый их поцелуй. Тогда было во сне. Тогда было с привкусом утопленника. А теперь, хоть и холодный, Титов был вкусный, жадный, нетерпеливый, языком в рот толкался, льнул всем телом, выгибался, чтобы ближе быть.  — Чш, ты-то живой, что мы будем делать, если у тебя мотор встанет,— шепнул со смехом в губы.  Уперся в грудь, когда Макс, который не слушал слова, просто ждал, когда они кончатся, чтобы дальше целоваться, потянулся снова. Засмеялся. — Не терпится? А ты меня сначала в баньке попарь. А там посмотрим. Он растянулся на полке, Кольцов, которому и без поцелуев дышать было тяжко, кое-как хватал ртом сухой воздух. Посмотрел на то, как сверкают из-под венка озорные глаза, крякнул, потянулся за замоченными в ведре вениками. Обхаживал он умело, прохаживался по всей спине, по заднице, по ногам, пошлёпывал, поглаживал, работал двумя руками синхронно. Титов сначала пялился на него, голого и потного, а потом зажмурился, прибалдел. Спросил только: — Ты где такому научился? — Да серию статеек про один московский бдсм-клубешник писал,— хмыкнул Кольцов, продолжая его охаживать,— Что там веники, те же флоггеры. Рука мешает только. — Залечу,— пообещал лениво Титов,— когда время придёт. Макс отходил его хорошенько, так что белая кожа порозовела, окатил из ведра. Спросил глухо: — Так ты вернёшься? Я уехать хочу. Не могу тут больше.  — А изначально приехал зачем?— спросил Денис, садясь на полке.  — За тобой я приехал,— раздражённо отозвался Кольцов.  Денис глянул остро, как насквозь. Кивнул. — Уедем. Мойся давай, ночь короткая. Макс окликнул его уже в дверях: — Титов. А ты мне интервью дашь? — Дам,— отозвался Дэн, усмехнулся, добавляя ответу пошловатого подтекста, вышел. Максу подумалось вдруг, что снаружи, когда он выйдет, не будет никого. Но следом не пошёл, взял мочалку, принялся остервенело тереть плечи, грудь, облился из ведра, вышел, пьяный от жара, шатаясь. Денис сидел в предбаннике, в венке, с полотенцем, прикрывающим бедра, копался в телефоне. Макс сел рядом, распаренный, пышущий жаром. Хотелось отдышаться, но Денис потянулся, и Кольцов на встречном движении поймал его губы, сгреб, прижал к себе, тонкого, холодного, нетерпеливого. Титов перекинул ногу через бедра, седлая колени, Макс подумал, что размера ладони хватит его горло обхватить, кажется, пальцы сомкнутся. И что нельзя так, больно будет. Пока сосались как школьники, жадно, облизывая друг друга до шеи, косился по сторонам, Титов понял, отстранился, засмеялся, пихнув в плечо. — Да готовый я. Вон, на столе, черпай. Только не спрашивай, что это.  — Не разъест?— спросил опасливо Кольцов, потянулся за горшочком. — Может,— мурлыкнул в шею Титов, укусил за ухо больно, бедрами повел нетерпеливо — давай.  Макс черпнул пальцами, жирное было, может и правда жир какой, но не до шуточек. Огладил себя, смазывая, пальцами толкнулся, проверяя, точно ли готов, примет — Титов ожёг взглядом, руку оттолкнул. — Не веришь мне? — Никому не верю,— признался Кольцов, и Денис улыбнулся. — Мне верь. Как богу. Он опускался сам, медленно, неумолимо, был тугим и шёлковым, и Макс, если бы и хотел, не смог бы отвести взгляда от его глаз. Слились телами, столкнулись губами, и это было как разрешение, руками обхватывать, сжимать, двигаться рывками, в губы выдыхать только рваные не то команды, не то мольбы — давай, ещё, вот так, да, да, да. Титов оказался бесстыже откровенным в своём желании удовольствия, показывал, как нравится, как сделать, как тронуть, и как Макс должен его ласкать. Титов оказался горячим. Это Макс уже потом понял, когда выцеловывал по его плечу дорожку, а Денис лежал, спиной откинувшись Максу на грудь, прикрыв глаза, и по-кошачьи улыбался. — Ты горячий,— сообщил Кольцов, потрогав для проверки ещё живот и бедро. — Я в курсе, ты тоже,— отозвался Денис, не открывая глаз. — Не, буквально горячий, ты до этого ледяной был.  Титов как-то подобрался, Макс даже пожалел, что сказал. Задумался, посмотрел через плечо. Взгляд собранный был, без прежней ленивой неги.  — Вот как. Ну, значит, справишься.  Он поднялся, стянул с головы венок, надел на Макса, усмехнулся чему-то одному ему понятному, вальяжно пальцами по щеке шлепнул. И Макс провалился, падал, падал, проваливаясь в кроличью нору, пока не закричал петух, знаменуя утро, и Кольцов не проснулся, рывком садясь на своём месте. Наступил девятый день.  Он долго лежал этим утром, пытаясь понять, снилось ли ему вчерашнее. Вроде и не было в том ничего нереального. Ни магии, ни мертвецов, только Титов, только обычная для сна убеждённость в правильности всего происходящего. Ничего по делу не спросил, только интервью выклянчил. И всё же, лёжа на полу, закинув руки за голову, Макс улыбался.  Поднялся, сходил в баню, потрогал печь, тёплая ещё была. В предбаннике под скамьей нашёл подвявший венок, натянул на голову. Баба Нюра глянула неодобрительно. — Не время для охорашиваний, за душу Дениса молись, душа его сегодня на землю вернётся. — Иди в баню, мать,— отозвался Кольцов благодушно. Как и всегда, настроение у него после секса было отличное, он был снисходителен к чужим заблуждениям и склонен прощать всем маленькие слабости.  — Вечером в монастыре служба будет,— шепнула ему Соня, пока накрывала на стол,— Все там будут. — И Хозяин?— сощурился Макс. Соня торопливо перекрестилась, посмотрела серьёзно и кивнула. Кольцов заулыбался. — Ну, класс, тогда сразу туда и пойдём.  От того, что не нужно наворачивать круги по уже протоптанным в лесу дорожкам настроение стало ещё лучше, Макс натаскал воды в баню, нарубил дров с запасом, помешался под ногами в кухне, сходил покрутиться перед забором Аринки, смотревшей с недобрым прищуром. — Арин, в монастырь вечером придёшь?— крикнул Кольцов весело. — Приду,— отозвалась она хмуро.  — А грехи пустят?— захохотал Кольцов и убежал.  Не одни они могут играть в эту игру.  В итоге его всё же сморило от безделья. Макс почти скучал по тому, как оно, просто спать, просто ложиться и утром просыпаться в том же месте. Но и в этот раз не сложилось с этим, Лес подкрался, сгрёб, утянул.  — Да дай поспать,— бормотал Кольцов, отмахиваясь, но Лес щекотал, дразнил, гладил, смеялся. Проснулся Макс разбитым, с больной головой и стояком. Соня, заглянувшая в комнату, смущенно отвела взгляд. — Ты с нами пойдёшь? — Догоню,— отозвался Макс, прикрываясь одеялом.  Он не спешил, попил воды из ведра, заглянул в комнату — ничего себе, даже деда с собой забрали. Умылся и переоделся. Было какое-то внутреннее ощущение, что без него всё равно не начнут. Всё ещё зевая, Макс пошёл в сторону монастыря. На дороге было пусто, и на улицах он не встретил ни единого человека. Зато за воротами было людно, поляна была небольшой, но и деревня невелика. Пробравшись через толпу, он увидел колоду, покрытую бурым, с воткнутым в неё топором. На коленях сбоку от колоды стояла Соня, сложив молитвенно руки. Кольцов заработал локтями, проталкиваясь вперёд. — Сонь, я не особо конечно в этих ваших обрядах,— сказал он, озираясь,— Но как будто это не сильно похоже на службу? Соня глянула снизу вверх, большие глаза её были полны слёз, но она улыбалась. — Во спасение, во спасение всё,— ответила она, и плотно сплела пальцы в замок, поднимая руки к небу. — Пиздец,— кивнул Кольцов и попытался её поднять, но Соня не помогала, провисала в его руках. Деревенские наблюдали, не мешали и не пытались помочь, обсуждали что-то между собой, шептались, а потом как-то разом замолчали. Макс оглянулся. Толпа как ножом разделялась, пропуская грузно шагающего человека, глухой капюшон закрывал его лицо. Он подошёл, поцокал что-то задумчиво, встал у колоды, положил руку на древко топора. Кольцов завис, глядя на эту руку. Он почему-то внушил себе, что под капюшоном будет Титов, слишком уж много совпадений и случайностей для одной деревни. А теперь смотрел на массивную ладонь с волосатыми пальцами и понимал — не Титов. Не его рука, не его походка, не его массивная фигура. А план-то был только для Титова.  — Вот что, Максимка,— сказал из-под капюшона чужой голос, низкий, густой, завораживающий,— Это хорошо, что ты пришёл. Мне третья жертва нужна. — Нет надо мной твоей власти, Завулон,— отозвался Кольцов мрачно, у него всегда отсылки из кино пёрли в самые неподходящие моменты,— Какая ещё жертва? Мужик оторвал топор от колоды, другой рукой сдвинул капюшон назад. У него было заросшее мясистое лицо, знакомое — это тот, который вёз их сюда, с которым Титов закусывался. Живой, значит. Захотелось спросить «А где бабуля?», но этот порыв Макс подавил.  — Как, какая,— весело удивился водитель,— Так вон же она. Он показал пальцем на Соню. — Ты же хочешь Дениса своего вернуть? Впервые это «своего» не отозвалось в Максе внутренним протестом. Ну а чего, своего. Хочет. И вернуть.  — А почему третья?— спросил он, чтобы потянуть время.  — Ну, две есть. Значит, это третья,— резонно отозвался мужик, перекинул топор из руки в руку легко, как игрушечный, протянул Максу.  Тот посмотрел недоуменно, головой помотал. — Давай, Максимка,— поторопил водила ласково,— Или ты, или тебя. Сам хочешь на её место? Думаешь, эта блаженная не рубанёт? С господцем-то, а? У Макса во рту стало кисло. Он зарылся пальцами в кудри, по щеке ладонью протащил. Ответил сдавленно: — Не буду. Мужик раздражённо дёрнул щекой, глянул исподлобья. — Дурилка. Хочешь сам жертвой быть? Ну давай, будь мужиком, яйца в кулачок, один удар, и всё нормально будет. Вернётся твой Денис. Хочешь, в нагрузку тачку вон тебе подарю,— он дёрнул подбородком в сторону стоящего у ворот гелика,— Или что хочешь, газетку свою завести? Будет тебе.  — Нахуя мне тут твой красный уголок, ты бредишь что ли,— отозвался хмуро Кольцов. — Моську свою хочешь себе подмять? Честолюбиво, одобряю,— ухмыльнулся водила,— Будет тебе. Это уже деловой разговор. Значит, тачка, газета, Титов. Не жирно ли, за один удар? Ладно, добрый я. Пользуйся.  Кольцов облизнул пересохшие губы. Соня не кричала, не плакала, смотрела на него с той же своей неземной улыбкой. Красивая. Денису она нравилась, он знал, видел, как смотрит на неё.  — Дэн живой вернётся? Не по частям, не эти ваши игры?— спросил, отводя взгляд,— И отпустишь нас отсюда, вместе? Водила покивал одобрительно, засмеялся, когда Кольцов взял топор, по плечу похлопал волосатой лапищей.   — Молодец, смышлёный. Верну, лучше чем был.  Он постучал себя по виску, и Макс понял — болезнь Денискина. Внутри было пусто. «Верь в меня», просил Титов. А, если вернётся и отшатнётся, узнав, что Кольцов сделал ради его возвращения. Сам-то он сможет вернуться в свою Москву, делать вид, что не было ничего, заката этого, Сонечкиных чистых глаз, топора, бурых пятен, в дерево въевшихся? Водила приблизился к Соне, уместил её голову на колоде, погладил по волосам. Кольцов огляделся. Деревенские стояли, переминаясь с ноги на ногу. Ждали. Он посмотрел на топор. В книжках такие у палачей рисовали, ещё на лезвии знак какой-то… Он поднял, чтобы рассмотреть, дыхание перебило. — Ну вот, теперь давай,— скомандовал водила.  Рукой, на ладони которой был выжжен тот же знак, что на лезвии, Макс поднял топор, закрыл глаза, и, не думая ни о чём, уронил его вниз.  Древко упруго ударилось обо что-то и остановилось. Кольцов спросил, не открывая глаз: — Доволен, Динь? И посмотрел на стоящего в плаще водилы Титова, который держал за древко топор, не долетевший до Сониной шеи, и смеялся своим полубезумным смехом. Деревенские крестились и низко кланялись, а Денис смеялся, и выглядел страшно довольным.  Они сидели на траве у стены монастыря. Старики, как ни в чём ни бывало, потянулись на службу. Сохраняли благоговейное молчание, обтекали их ручейком с обеих сторон. Баба Нюра помогла подняться Соне, увела с собой. Закат полыхал пожаром, кожа Дениса в нём выглядела сияющей.   — Что с Элей и Катей?— спросил Макс. — Что и с Соней,— отозвался было уклончиво Титов, но, увидев его недовольный взгляд, засмеялся,— Отдали свои жертвы и всё, они живы, здоровы и готовы к возвращению. Ничего не вспомнят. Прошлый психопат был, зачем рубить, когда можно получать желаемое и отпускать?  — Хуясе у тебя реалити-шоу, Дениска,— сказал хмуро Кольцов,— Что за жертвы? — Это не войдёт в интервью,— предупредил Титов, и Макс с горестным вздохом убрал телефон обратно,— Катя отдала свою молодость, Эля — волю.  — А Соня что?— Макс решил не вдаваться в то, зачем это всё Титову. — Соня ничего,— улыбнулся Денис, сорвал травинку и зажал её зубами, поглядывая на венок на голове Кольцова,— Третья жертва ты. Только вот веру силой не возьмёшь, её только добровольно отдать можно.  Макс подумал, глядя перед собой, глянул искоса. — Ты ж про Элю не знал. То есть, ты меня хотел сломать, а Соньку заставить убить кого-то? — Была такая мысль,— не стал отрицать Титов,— Только Соня по итогу оказалась ставкой, которая не сыграла. Она, кроме своего бога, ни во что не верит, даже в себя. А ты молодец.  — Молодец, чуть девчонку не убил,— согласился Кольцов и передёрнул плечами как от холода. Титов хмыкнул и поднялся на ноги, поднял топор, показал, чтобы Макс тоже встал.  — Ладно, не убил же. Теперь клянись.  — В чём?— спросил Макс непонимающе, вставая напротив него. Глаза Дениса полыхнули раздражением. — Не понял ещё? Ты зачем искал меня, долбоёб? Зачем хватал, что не просят? Теперь всё, песенка спета. — Колонки молчат,— отозвался Макс тихо. — Чат-чат,— согласился Титов и больно ткнул обухом топора в грудь,— Клянись, что хочешь сочетаться со мной. — Чего?— Несмотря на весь сюрр ситуации, это было так внезапно и так смешно, что Кольцов загоготал,— А кольцами обменяемся? — Обменяемся чем получше,— пообещал Денис. Макс посмотрел исподлобья, всё ждал, что Титов заржёт своим дебильным смехом, но тот стоял, сдвинув капюшон на затылок, и смотрел в упор. Как будто это правда значило что-то.  — Бля,— закатил глаза Кольцов,— Ну, клянусь. Титов помахал топором, подбадривая. — Три раза, ты чё, сказки не читал? — Клянусь. Клянусь,— бормотнул неохотно Макс, которому даже в садике Снегурочку больше одного раза звать было западло. Денис почесал нос, раздумывая, но кивнул благодушно. — Ладно, считается.  Он как-то по-хитрому сложил пальцы, послюнявил указательный, провёл по лбу Кольцову, рисуя крест. Или новый значок Твиттера. Отступил, рассматривая, как будто любовался, а потом, словно опомнившись, поймал запястье. — А, точно, дай. Кольцов попытался дёрнуться, поняв, что Денис тянет к своему лицу обожжённую ладонь, но пальцы Дениса были ледяными, и сжимали, как наручники — это ощущение Макс знал непонаслышке. Он ткнулся, не поцеловал, едва прижал к своему лицу, ладонь вспыхнула и стало легче. Макс перевёл дыхание, посмотрел на руку. Кожа была чистая, даже линия жизни на месте. Титов утёр губы, кивнул. — Ну всё. Сердце осталось. Опасливо посмотрев на топор в его руках, Макс сделал шаг назад. — Ты это, давай без глупостей.  — Моё сердце,— хмуро и сердито пояснил Титов. — А, камень этот,— кивнул понимающе Макс. — Сам ты… Блин, и правда камень,— пробормотал Денис, беря с ладони Кольцова протянутый камешек.  Он, как и Макс прежде, покрутил его, рассматривая, и поднял на Кольцова непонимающий взгляд. — А как… Поздно, наверное. Это вообще так и должно быть, какое Хозяину сердце. Просто подумал, раз ты забрал…— пробормотал он, с каждым словом всё тише.  Кольцов особой чуткостью не отличался, но тут даже он заметил, как огорчён Денис этим фактом. Судя по тому, что он стоял, дышал и хмурился, а не лежал и синел, под сердцем больше подразумевалось что-то… Ну, из того, во что Кольцов не верил. Но, как выяснилось, верил в Титова. — Да ладно, чё ты,— сказал он примирительно,— Сейчас порешаем. Лес, эй, Лес! — Это так не…— начал Денис, и потрясённо замолчал, когда вокруг них, закрывая их от марева заката, сгустилась влажная густая зелень, наползла, обняла, ближе друг к другу притягивая. — Ну, класс,— выдохнул недовольно он, даже ревниво как будто.  Макс поднял руку с камешком, который тут же засветился, забился в его ладони. Он разжал пальцы, фиолетовый сгусток облетел Дениса и вернулся к Максу, завис у его груди.  — Ну иди, чего ты,— сказал Макс нежно, но Титов хмуро покачал головой. — Это не под силу даже мне, а я сейчас могу почти всё.  — Ты, Дениска, не обижайся,— сказал Макс, играясь с сердцем, которое щекотно порхало вокруг его ладони,— Но у вас, технарей, с фантазией всегда было так себе.  Он поймал сердце в кулак, прижал к своей груди. Не почувствовал даже ничего толком, да и что, это ж всё бред, сон, приход под грибами. Титов смотрел с нечитаемым выражением лица, почему-то опять в шубе своей, поджимал губы. Макс убрал руку, протянул Денису. Бирюзовая сфера часто пульсировала у него в кулаке. — Почему у меня голубое?— возмутился Кольцов. — Это бирюзовый,— механически поправил Денис. — Ты пидор. — Я догадывался,— выдохнул Титов и сделал шаг навстречу, чтобы пальцы Макса прижались к его груди.  Сфера вошла легко, на мгновение у Дениса засветились глаза, и Кольцов почти испугался. А потом ощутил, как кожа под пальцами теплеет. Денис вдохнул глубоко, помолчал, спросил, покачав головой. — Ты хоть понял, что сделал? — А то,— отозвался Макс насмешливо,— Получил гелик, газету и тебя. А, и эксклюзив. А мне обязательно звать тебя «хозяин»? Кстати, а ты знал, что в стишке про десять негритят есть альтернативная версия, где никого не стало потому, что последний женился? — Как же много ты говоришь,— выдохнул счастливо Денис и потянул его к себе, чтобы поцеловать.