но если рядом ты

разумность — удел слабых. поэтому авантюрин никогда не был сильным. сильным он был только в игре. когда кидал кости, а выпадала девятка, при том, что у соперника не то что больше — у него, блять, сопер. авантюрин не любил долго думать — он любил хитрить. рацио был выше, немного младше и разумнее. рацио всегда сомневался в том, чтобы скурить целую, если раскумарило при первой тяге. авантюрин лишь подносил его пальцы с косяком обратно к губам и, сам затягиваясь, просил не думать слишком много. вдыхая запах чистого тела, какого-то блядского сладкого геля для душа, слизывая капли с не до конца высушенных бедер — хоть и знал, что веритас любит вытираться насухо, — говорил о романтике. авантюрин любил пиздеть. говоря откровенно об этом и о том. любил обсуждать слухи со своим же парнем после секса, когда очевидно не было нужно. каждое его действие ясно отравляло сознание веритаса, пыталось дать понять свою философию жизни, вникнуть в нее — начать мыслить так же. они курили много. забирали пакетики с травой у знакомого авантюрина. он всегда кокетничал с ним, а после, когда веритас начинал закатывать глаза, уважительно жал руку, не скидывая с лица лисью ухмылку. он всегда так делал. натягивал и скидывал, когда было нужно. или даже когда не нужно. веритас не говорил, но ему нравилось чувствовать чужую улыбку, когда авантюрин сжимал его горло и входил так правильно и плавно, что хотелось распасться на тысячи осколков. любил самодовольство и отсутствие пренебрежения психическими отклонениями. они могли часами зависать на балконе, не надевая пушистых или хотя бы резиновых тапочек, чтобы ступни не мерзли от неутепленных полов. они шептали до рассвета, смеясь из-за прихода, — и всегда это было так хорошо, что рацио забывался в авантюрине. хотел его полностью — съедал по ночам, жадно втискивая чужую ладонь между своих больших бедер. эта самая ладонь гладила пальцами голую кожу, а сухие губы целовали в подбородок. рацио было мало. всегда мало. потому он вздыхал так призывно, что авантюрин никогда не удерживался от того, чтобы скользнуть рукой выше, начиная их небольшую игру. авантюрин жил на широкую ногу: импульсивно заказывал роллы по выходным и так же импульсивно съедал все без остатка, пока рацио возился за ноутбуком, читая лекции студентам по дистанту. в перерывах предложения поесть вместе отскакивали от навешанных картинами стен, но это все равно было бессмысленно — чистая формальность. минусы на минусы постоянно складывались в плюсы, только вот их стало настолько много, что сложение регулярно приходилось выносить в скобки, чтобы потом сталкиваться с вычитанием. звонки от кредиторов, постоянные угрозы коллекторов — авантюрин оправдывался тем, что это временно. ему лишь нужно встать на ноги и, желательно, вставить веритасу для ментального равновесия. рацио злился — бил кулаком об стол, мысленно затягивая на собственных запястьях петли. не по своей воле, конечно, но всегда именно он. и всегда давал. чувствовал горячий член во рту, проходящийся по языку плавно и не торопливо — будто извиняясь. авантюрин сжимал его волосы до корней, слегка дергая. перебирал пальцами, разглядывая неокрашенные участки. рацио был красив. в профиль, в анфас, разложенный на столе или стиральной машинке — на него хотелось смотреть. съедать шоколадные глаза с желтоватым оттенком, будто уродливый толстый мужчина при виде сахарной бомбы. веритас этой сахарной бомбой был. на вкус, на запах, наощупь — был. и всегда позволял авантюрину играть им до самого конца, как гуляющей по рукам шестерке, чтобы в итоге все равно выкинуть последней «на погоны». рацио это доводило до ручки, но жгучая привязанность, эти трипы на двоих, самые, казалось бы, нежные поцелуи заставляли его каждый раз смягчаться — прощать и просить прощения. авантюрин подолгу не выходил из алкогольного запоя, кутил с друзьями, целовался с топаз на глазах у веритаса — ядовитая кровь приливала к щекам, жгучая ревность раскаленным термоклеймом разрывала плоть посередине груди, добираясь до бронхов, вызывая безобразный сухой кашель. но рацио, конечно, прощал — давал приголубить себя, ощущая, как тонкие окольцованные пальцы нервно стучат по широкому плечу. рацио чувствовал вину. и, конечно, насколько разумным он не был, никогда об этом чувстве не сообщал. лишь изредка шептал что-то до скрипящего кваканья правее сердца, когда авантюрин доводил его до слез из-за оргазма. ему не было себя жаль, но и этого человека тоже. он думал, что заслуживает его; думал, что такой же, как и он. иногда веселый, со своими тараканами в голове и не подходящий никому, кроме авантюрина. он ведь иногда — почти всегда — сжимал его в объятиях так крепко, что хрустели кости, а на тонкой коже появлялись покраснения. и это казалось чем-то... не любовью, может, но отвратительно приторным на языке, что даже не хотелось произносить. поэтому он всегда шептал. «спасибо», – когда авантюрин по своей воле не позволял ему кончить, а рацио скулил голодной кошкой. «это было... немного мокро, но мне понравилось», — когда веритас прижимался щекой к холодной плитке в ванной и просил отлипнуть от него. тщетно. «можешь не трогать меня?», — когда авантюрин позволял себе пролезать под столом во время учебного процесса. рацио сдавался и возмущался насчет своего непрофессионализма. горчило постоянно, но эту горечь будто и не вылечить: осела анашой при бурных ночах на языке, прожигала слизистую при выдохе — то же самое что жрать пальцами землю, не зажимая кончик носа. авантюрин с ним играл — гладил пальцами шею, сидя на коленях на том же балконе, выдыхал блаженно, прикрывая глаза и прислоняясь вспотевшим лбом ко лбу рацио. а веритас велся, как и обычно, — скользил ладонями под расстегнутой рубашкой и оглаживал худую грудь. авантюрин спрашивал, когда смотрел в его бездонные черные зрачки: «вместо стояка твои влюбленные глаза», — ожидаемо. рацио не смеялся, но что-то, несмотря на бьющееся явно не от удовольствие сердце, заставляло уголки его губ дрожать в попытке улыбнуться. «побочный эффект от курения». авантюрин, конечно, не верил и морщился от таких тугих отказов рацио. позже ночью этим же вечером они спали беспокойно: все на той же кровати, беспорядочно маленькой для двух взрослых мужчин — авантюрин не касался его даже коленом, а у веритаса пружинисто заныло в груди, отзываясь жжением в носоглотке. каким бы он не был — веритас был для авантюрина, а авантюрин будто и не хотел даже себя в их отношениях. не целовал подолгу, гладил худыми пальцами шрамы на шее. не засыпал по ночам и не проявлял каких-либо знаков внимания. веритас терпел игнорирование, удовлетворяя себя в ночной тишине комнаты, сжимая у основания возбужденную плоть, и надеялся, что авантюрин слышит. он и слышал, закрываясь одеялом после чужого не такого сильного оргазма, как мог быть с авантюрином. коллекторы стали звонить реже — это не то чтобы стало странно, но непривычно было не бежать. не ругаться. не разговаривать в принципе. джейд и топаз не приходили к ним на ночевки — рацио не стал писать и спрашивать, почему они перестали общаться. это было не в его репертуаре — лезть в чужие жизни, даже если его действия — просто малейший дискомфорт и не более. авантюрин бросил курить косяки, достаточно резко переключился на отвратительно пахнущие сигареты. веритас морщился от одних только представлений, как будет его целовать с таким въедающимся в кожу запахом. в квартире холодило из-за открытых окон, балконов и постоянно влажного тела авантюрина на постели. шрамы на запястьях он прижимал ближе, по-прежнему не вовлеченный в звуки, издаваемые веритасом. стоны были как мольбы о помощи, как призыв к действию, но ебаный авантюрин не реагировал. рацио все еще нуждался в нем, но теперь не как в кислороде. скорее как в теплых носках для спокойного сна. нуждался в жаркой и затмевающей, обволакивающей оболочке. рацио от злости вычищал всю квартиру до блеска, окровавленные разводы в ванной раздражали его больше всего. он знал причину. демонстративно оставлял вместо завтрака стерильные бинты и ампулу с железом, с припиской: «пока завязал». авантюрин запивал глюконат железа апельсиновым соком и скуривал сигарету после. неисправимый, но послушный мудак. апатичные состояния могли длиться месяцами, новые порезы были неглубокими, но заживали дольше из-за постоянных раздражений кожи. веритасу безумно хотелось касаться его тела и чтобы он, наконец, дотронулся его сам. в клетке авантюрина вся немногая разумность рацио терялась в железных прутьях, что была обителью. не спасением, но и не гибелью. блядской стабильностью с повышенным пульсом — до тревожного комка в глотке. и заканчивались все его периоды всегда одинаково. босыми ступнями по ванной плитке он идет, словно провинившийся. касается раковины, демонстративно ведя пальцами по краю — рацио выстанывает лишь мысленно. авантюрин хищной кошкой подбирается к рябящей белизне и чистой прозрачной влаге. конечно, все то было предлогом. якобы сальные концы волос — на деле же авантюрин не допускал себе даже в самые сложные периоды выглядеть неухоженно, — плавают в районе груди рацио. его холодные кончики пальцев заставляют веритаса дрожать — чувствовать эйфорию без коноплиной смолы, вдыхать аромат родного тела, ощущать его конечности на себе и. и руки. эти руки. без сраных золотых колец, дорогущих часов, взятых в рассрочку. теперь украшениями авантюрина служат жилистые плечи, а пронзительные глаза разглядывают его кадык. его движение заставляет авантюрина призывно двинуться на встречу. прикусить, вылизать, подняться кончиком языка к губам. и веритас чувствует себя самым желанным — в привычной клетке стало светло и шумно. его заполняли постепенно: капля, скатывающаяся к себе подобной — авантюрин, оглаживающий мягкий живот, слегка надавливающий пальцами второй руки, моментально вызывающий чувство слабости и жгучего желания. веритас скучал. он не скажет об этом. только притянет за мокрые волосы к себе ближе, чтобы поговорить в поцелуе. да, авантюрин просит прощения. да, веритас рацио его прощает. но у них всегда так было и менять привычные уклады совсем не хочется. и пусть он целуется с подругой, и трахает так, как хочется ему — грубо и до синяков на теле на утро, но это все еще его авантюрин. совсем не разумный, но, в отличие от рацио, умеющий играть в кости. — давай согреемся.