Ближе, чем кажется

Вечер был тёплым. Воздух напоминал тягучий мёд – сладкий, с лёгким ароматом цветущих деревьев и кофе из уличных киосков. Город постепенно укутывался в мягкий полумрак: фонари загорались один за другим, оставляя золотистые круги на асфальте, окна кафе отбрасывали на тротуар отблески витрин, а музыкант у входа в метро лениво бренчал на гитаре что-то джазовое. Майлз шёл рядом с Рейчел, которая бодро и быстро, будто боясь не успеть, рассказывала всё, что накопилось у неё за последние дни. Он слушал, кивал, даже пару раз усмехнулся в нужных местах, но с каждой минутой его внимание всё больше рассеивалось. Что-то внутри щёлкало, как часы с расшатавшимся механизмом. Он чувствовал тревожное беспокойство, не знал, откуда оно берётся, но не мог его игнорировать. Когда они свернули в знакомый квартал – аккуратный, ухоженный, с фасадами современных зданий, в которых отражалось мерцающее небо – Рейчел сбавила шаг. Здесь всё пахло дорогим парфюмом и свежевыпеченными булочками из круглосуточной пекарни на углу. Возле одного из подъездов стоял мужчина в костюме, выгуливающий маленькую собаку. Машины ехали медленно, будто с уважением к тишине. – Ладно, мне пора. Я обещала Ребекке, что помогу ей убраться в комнате, чтобы её отпустили на ночёвку к подруге, – сказала Рейчел, улыбаясь и чуть склонив голову. – Спасибо за вечер. Было классно. Майлз кивнул, и прежде чем он успел что-то ответить, она потянулась к нему, легко чмокнула в щёку и, сделав шаг назад, помахала рукой. Легко, непринуждённо, по-доброму. Потом обернулась и направилась к своему подъезду, застегивая куртку на ходу. Он остался стоять на месте, наблюдая, как Рейчел скрылась за стеклянной дверью подъезда. Майлз выдохнул, немного ссутулившись от вечерней усталости. Он сунул руки в карманы, пожал плечами, будто отгоняя прилипшее ощущение чего-то незавершённого, и медленно повернулся, чтобы пойти по направлению к дому. Его шаги были неторопливыми, почти рассеянными. Он не особо обращал внимание на виды, больше думая о том, что приготовить на ужин, когда что-то заставило его остановиться. Его взгляд против его же воли скользнул в сторону. В одном из переулков, левее по улице, он заметил знакомое здание – дорогой отель с золотистыми буквами на фасаде и выстеленным красным ковром входом. Витрины слепили светом, портье стоял у двери в безупречно выглаженном костюме, а перед входом замедлялись машины с глухо затонированными стёклами. В холле отеля внезапно вспыхнули внутренние огни – мягкий золотистый свет залил стеклянные двери, и те, медленно раздвинувшись, выпустили наружу двух человек. Одним из них… был Кайл. Он вышел первым – и потребовалось несколько секунд, прежде чем Майлз осознал, что это действительно он. Не было ничего от привычного Кайла – того, кого он знал по мятой толстовке, рваным джинсам и наполовину сползшим кедам. Этот Кайл выглядел иначе. Он был одет в облегающую тёмную футболку, плотно сидевшую на теле, подчеркивая его стройную, почти напряжённую фигуру. Узкие чёрные джинсы завершали этот образ, создавая ощущение продуманной, почти сценической внешности. На руках – длинные перчатки без пальцев, доходящие почти до локтей, скрывая татуировки, которые обычно так резко выделялись на его коже. Майлз с трудом различил несколько ярких, искусственных прядей алого цвета, вплетённых в его тёмно-каштановые волосы – они блестели при свете фонарей, как металлические нити. И пирсинга тоже не было. Ни привычной дерзости во взгляде. Всё это выглядело чуждо, странно. Словно кто-то переодел Кайла в чужую кожу, стер из него то, что делало его самим собой. Майлз нахмурился. Было в этом облике что-то тревожное, неестественное. Это была не просто смена имиджа – это выглядело как маска. Слишком тщательно, слишком намеренно. Кайл будто пытался скрыться за этим образом. И, если бы Майлз не видел бы его практически каждый день, он бы не узнал его. Никто бы не узнал. Рядом с ним шёл мужчина – старше, лет под сорок, с сединой на висках и хищной, безупречно ухоженной внешностью. Его костюм сидел идеально, походка была уверенной, даже властной. Он говорил что-то Кайлу негромко, наклоняясь ближе, и уголки его губ скривились в мерзкой, самодовольной ухмылке, от которой у Майлза по спине побежал холодок. Кайл не отвечал. Он лишь сжал губы в тонкую линию и опустил глаза, будто отгородившись от происходящего. Они остановились у края тротуара. Улица была пуста. Тишина казалась гнетущей, только где-то вдалеке шуршали шины проезжающих машин. Майлз стоял в тени, затаившись, сердце стучало в горле, когда он наблюдал за ними. Он не мог оторвать взгляда. В горле пересохло, и он вдруг почувствовал, как сжимаются кулаки. Всё это – свет отеля, молчание, взгляд Кайла, в котором не осталось ничего живого, – казалось ему отвратительным, чужим, неправильным. Он не понимал, что именно происходило, но знал одно: он видит то, чего не должен был видеть. Мужчина медленно расстегнул свой пиджак, сунул руку во внутренний карман и достал несколько крупных купюр. Он держал их между пальцами, чуть вытянув руку вперёд, но не полностью – как будто предлагал милостыню. Не торопясь, он передал деньги Кайлу – не как передают долг, не как платят за услугу, а с каким-то особым нажимом, будто делал ему одолжение, давая повод чувствовать благодарность. Унижение в этом жесте чувствовалось почти физически. Пальцы Кайла дрогнули, когда он взял деньги. Он тут же сунул деньги в карман, сжав губы до белизны. Мужчина вдруг наклонился ближе. Его губы почти коснулись уха Кайла, когда он что-то прошептал – тихо, на выдохе, но так, что по коже у Майлза пошла дрожь. Кайл остался неподвижен, только плечи чуть напряглись, будто от прикосновения чего-то липкого и неприятного. И тогда мужчина положил руку ему на плечо – не грубо, но с уверенной собственнической ленцой. Большой палец начал медленно поглаживать его через ткань футболки, пока он продолжал что-то шептать. Жест не был откровенно агрессивным – наоборот, он был нарочито мягким, почти интимным. И от этого становилось только хуже. Кайл не отпрянул. Но замер. Совсем. На одно короткое мгновение стал статуей – как зверь, затаившийся под светом прожектора. Глаза его чуть потускнели, будто в них что-то погасло. Он не шелохнулся до тех пор, пока незнакомец от него не отстранился. Всё вокруг – слабый гул города, свет фонарей, далёкий шум машин – исчезло, будто его выдернули из реальности и заперли в капсуле, где существовали только они: Кайл, тот мужчина и эта странная, почти постановочная сцена. Казалось, время замедлилось, и каждое движение происходило с мучительной неторопливостью. Вот как мужчина передаёт деньги, вот как пальцы Кайла сомкнулись на банкнотах – неуверенно, будто обжигаясь. Вот как он опускает руку, не глядя на неё, в карман. Майлза словно окатило ледяной водой. Осознание происходящего накатывало почти мучительно медленно. Он стоял, не в силах пошевелиться, будто прирос к тротуару, а воздух вдруг стал густым, тяжёлым, как перед грозой. Его дыхание сбилось, грудную клетку сжало изнутри, и каждый удар сердца отдавался глухим эхом в ушах. Он чувствовал, как в груди медленно, но неотвратимо поднимается что-то вязкое, тяжёлое, удушающее. Это чувство подкрадывалось исподволь, как ржавчина, разъедающая металл изнутри. Майлз даже не сразу понял, что именно вызывает такую волну – пока всё, что он видел, не начало складываться в единую, страшную по своей простоте картину. Кайл. Незнакомый мужчина. Дорогой отель. Деньги. Поглаживание по плечу. Каждая деталь, как кусочек мозаики, вставала на своё место. Это было не просто неожиданностью – это было потрясением, которое буквально парализовало его тело. Он хотел сопротивляться этому пониманию, хотел найти другое объяснение – любое, лишь бы не то, которое уже нависло над ним. Но всё было слишком очевидно. Слишком прямолинейно. Слишком грязно. Он сжал зубы, почувствовав, как по позвоночнику пробежал холод. Хотел отвернуться, закрыть глаза, выкинуть это из памяти. Но не мог. Он смотрел – не потому что хотел, а потому что не в силах был отвести взгляд. В нём боролись тошнота, растерянность и странная, отчаянная жалость. Не жалость как к жертве – нет. Жалость к человеку, который стоит сейчас на тротуаре с деньгами в кармане и с лицом, на котором нет ни злости, ни гордости, ни даже стыда. И чем дольше Майлз смотрел, тем глубже проваливался внутрь этой безмолвной трагедии. Мужчина даже не бросил прощального взгляда. Он просто обернулся к дороге, открыл дверь стоявшего у обочины дорогого на вид чёрного автомобиля и сел внутрь. Двигатель тихо заурчал, и машина плавно тронулась с места и скрылась в потоке, растворившись среди других огней. Кайл остался один. Город жил своей жизнью – фары проносились мимо, где-то вдалеке срабатывали сигналы, кто-то смеялся за углом – но всё это проходило мимо него, не задевая. Он стоял на тротуаре, как выброшенный за границы реальности. Плечи его были чуть опущены, взгляд устремлён в асфальт. Он не двигался, даже не дышал заметно – словно остановился во времени, отключившись от всего, что вокруг. Майлз продолжал безмолвно смотреть на него из тени, как будто любое движение могло нарушить хрупкое равновесие этого момента. Он не знал, что делать. Не знал, как реагировать. Его мозг отказывался выдавать хоть какую-то внятную мысль, всё затопила тупая смесь тревоги, боли и чего-то, похожего на предчувствие беды. И вдруг Кайл пошевелился. Сначала еле заметно – чуть качнулся, как будто его кольнуло током. Потом резко вскинул голову. Его взгляд метнулся в сторону, в темноту улицы, туда, где стоял Майлз. Он словно почувствовал на себе взгляд, кожей, спиной, сердцем – и сразу же отреагировал, как зверь, застигнутый в открытом поле. Их глаза встретились. Это был не просто удар – это было столкновение. Молниеносное, оглушающее, от которого у Майлза перехватило дыхание. В этот миг всё внутри него сжалось. Он был не готов. Не к этому взгляду. Не к тому, что в нём отразилось. Лицо Кайла побледнело. Его губы чуть дрогнули, как будто он собирался что-то сказать – или сдержать себя от того, чтобы не сказать. В глазах мелькнул испуг. Не страх за себя, нет. Страх быть увиденным таким. Уязвимым. Обнажённым. Пойманным. В этом взгляде не было злобы, ни вызова – только легкая паника, смешанная с внезапным стыдом. На краткий миг в его глазах промелькнула почти детская попытка найти выход – оправдаться, спрятаться, исчезнуть. Он отвёл взгляд, но тут же снова посмотрел – как будто понял, что уже поздно. Майлз не знал, сколько длился этот момент. Секунда? Минута? Целая вечность? Но время словно замкнулось в кольцо. Он стоял и чувствовал, как в нём растёт безмолвный крик, на который не хватало слов. Кайл первым разорвал тишину – но не звуком, а действием. Он опустил взгляд, будто не выдержал, и медленно шагнул с тротуара на проезжую часть. Двигался с какой-то сдержанной решимостью, будто каждое движение давалось ему с трудом. Переходил улицу, не оглядываясь по сторонам, не заботясь о свете светофора. Всё, что было вне – потеряло смысл. Он просто шёл к нему и остановился напротив. Майлз смотрел на него, чувствуя, как внутри нарастает глухая дрожь. Он хотел спросить, зачем. Что происходит. Почему. Но слова застряли в горле. Перед ним стоял Кайл – тот же, и в то же время совсем другой. Уязвимый. Реальный. Настоящий. И он не знал, что страшнее: то, что он это увидел – или то, что теперь уже не сможет не знать. Они стояли друг напротив друга, не касаясь, не двигаясь, словно между ними была невидимая стена. Майлз смотрел на Кайла, и в голове проносились десятки мыслей, но ни одна не облекалась в слова. Всё, что можно было сказать, казалось или слишком глупым, или слишком жестоким. Любая фраза могла прозвучать не так. Кайл не поднимал глаз, взгляд его блуждал где-то рядом, будто он не имел права смотреть Майлзу в лицо. Плечи его были напряжены, губы сжаты в тонкую линию, руки сжаты в кулаки. Казалось, он весь сжался внутрь себя, как будто пытался стать меньше, незаметнее. Вокруг них продолжал жить вечерний город. Уличные фонари мерцали мягким светом, отбрасывая тени на асфальт. Но всё это будто происходило в другом измерении. Между ними стояла тишина – плотная, звенящая, натянутая до предела. Майлз первым напушил тишину. Он опустил руку в карман, достал телефон. – Я вызову такси, – сказал он негромко, почти шепотом, будто боялся нарушить хрупкое равновесие между ними. Кайл не выразил ни согласия ни протеста, лишь кивнул, с видом человека, который согласен на что угодно, лишь бы всё быстрее закончилось. Через несколько минут к обочине тихо, почти бесшумно подъехала машина. Фары выхватили из темноты их фигуры, осветив усталые лица и блеклую серость тротуара. Водитель не выключил мотор – только лениво скосил взгляд в их сторону, ожидая, не задавая лишних вопросов. Майлз на мгновение замешкался, словно последний раз давал себе шанс всё переосмыслить, но потом открыл заднюю дверь и жестом пригласил Кайла сесть первым. Тот без слов кивнул и опустился на сиденье, даже не посмотрев на водителя. Его движения были вялыми, как у человека, уставшего не телом, а чем-то глубже – до костей. Майлз сел рядом, аккуратно прикрыв за собой дверь, и назвал водителю адрес. Голос его был чуть хриплым, как будто горло всё ещё сжимала невидимая петля. – На Уэстбридж, двадцать девять. Водитель кивнул и тронулся с места. Машина скользила по вечернему городу, унося их прочь от отеля, прочь от этой сцены, но не от того, что теперь висело между ними. Внутри салона стояла почти гробовая тишина. Только гул мотора, да едва слышные звуки улицы за окнами. Майлз смотрел вперёд, в тёмное лобовое стекло, а Кайл – вбок, в мелькающие огни фонарей. Казалось, они оба выбрали себе путь: не смотреть друг на друга, не возвращаться к тому, что уже произошло. Они были рядом. Но каждый – на своей стороне реальности.

***

Когда они вошли в дом, внутри стояла тишина, казавшаяся слишком глухой после гомона улицы. Ни один из них не включил свет – будто не хотели придавать этому вечеру ещё большей реальности. Полумрак прихожей был тусклым, только с улицы пробивался свет от редких фонарей, бросая на стены длинные, неясные тени. Майлз закрыл за ними дверь, медленно, с едва слышным щелчком, и прошёл вперёд, в кухню. Он не оборачивался, не ждал, просто шёл как во сне, будто его ноги знали путь сами. Возле раковины он замер, налил себе воды из графина – и только тут заметил, как дрожат руки. Стекло в ладони едва ощутимо звякнуло о край раковины. Он сделал глоток, потом ещё. Горло пересохло, как будто он всю дорогу проглатывал тишину. Кайл остался стоять в прихожей. Он не двигался, не снимал обувь, не делал ни шага дальше, будто не был уверен, что имеет право пересечь этот порог. Его фигура казалась тусклой и маленькой в темноте. Даже в собственном доме он выглядел чужим – слишком неподвижным, слишком отстранённым. – Это… – голос Майлза прозвучал тихо, но резко, как треск льда. Он не обернулся. Просто стоял у раковины, глядя в пустой стакан. – Это то, о чём я думаю? Ответа не было. Только густая, вязкая тишина, от которой щемило в ушах. Она не была враждебной – нет. В ней чувствовалась только усталость, та, что накапливается в человеке годами, слой за слоем. Наконец, спустя, казалось, вечность, раздался почти неразличимый ответ: – Да. Майлз медленно повернулся. Кайл уже вошёл на кухню и теперь опустился за стол. Он сел медленно, почти бережно, как будто садился на место, за которое не имел права держаться. Положил руки на стол, сцепив пальцы, будто ждал допроса. Майлз подошёл и сел напротив. – Почему? – спросил он глухо. – Просто… объясни, почему? Кайл долго молчал. Его пальцы всё ещё лежали сцепленными на столе, и, казалось, он разглядывал каждый сустав, как будто хотел найти на коже какое-то оправдание, какое-то объяснение всему. Весь напряжён, подбородок опущен, и в целом он выглядел так, словно вжимался в себя, стараясь стать меньше. Наконец он поднял голову. Его глаза были потускневшими, уставшими, будто выжженными изнутри, но не безжизненными. В них плескалась тревожная смесь: настороженность, вина, измотанность. И что-то ещё – тонкое, прячущееся между морганиями, – то ли страх, то ли обречённость. Он перевёл взгляд на Майлза – коротко, как будто искал что-то в его лице. Затем тихо втянул воздух, словно собирался с силами, и заговорил: – Потому что… – голос его сорвался. Он прокашлялся, пытаясь вернуть себе самообладание. – Потому что мама еле-еле сводила концы с концами. Она всегда много работала, я это видел. Брала любые подработки, главное – чтобы хоть что-то платили. Но… этого не хватало. Всё время не хватало. Он наклонился вперёд, дыхание его сбилось, плечи чуть опустились, как будто под тяжестью воспоминаний. – Она не могла устроиться на нормальную работу, понимаешь? У неё нет образования, нет никакого диплома. Она… она никогда не жаловалась. Но я видел, как она приходила домой – вся уставшая, с ссадинами на пальцах, с красными глазами. И всё равно улыбалась. Говорила, что всё хорошо. А я знал, что это неправда. Он опустил взгляд, словно ему было стыдно даже сейчас. – А счета приходили, как по расписанию. Электричество, вода, еда, лекарства. За всё это нужно было платить. И я… я не мог просто сидеть и смотреть, как мама мучается. Я начал искать, куда могу устроиться. Но меня никуда не брали. Ни в магазин, ни на склад – слишком мелкий, слишком юный. А в «Lotus» всем было плевать на возраст. Там никто не спрашивал паспорт, просто сказали: «Сможешь работать – работай». Вот и работал. Мыл полы, стойку, иногда помогал с ящиками. Потом повысили до бармена Это немного помогало, да. Но не сильно. Этих денег всё равно не хватало на нормальную жизнь. Он провёл ладонью по столешнице, словно что-то вытирал, и голос его стал тише: – А потом… Один клиент, который приходил до этого пару раз, подошёл и спросил, не хочу ли я подзаработать «другим способом». Я не сразу понял, о чём речь. Думал, может, он предложит какую-то подработку или типо того. Но потом… он объяснил. И я… Я хотел сказать «нет». Правда. Но потом я вспомнил, как тяжело приходится маме и… я подумал, что смогу это сделать. Всего один раз. Кайл резко вдохнул, как будто только сейчас почувствовал, что давно не дышал нормально. – И я согласился. Было противно. Но… он заплатил. Много. Очень много, по сравнению с тем, что платили в баре. А потом пришёл ещё один мужчина с таким же предложением. И ещё. И я… я соглашался каждый раз, хотя и говорил себе, что больше не буду этого делать. Но они слишком хорошо платили... Он замолчал. На лице застыло болезненное выражение – не жалобное, а как у человека, который столько раз прокручивал это всё в голове, что боль стала чем-то рутинным. – Маме я сказал, что бар стал лучше работать. Что платят больше, что начальство подняло ставку. Она мне поверила. Конечно поверила. Она мне всегда верит. Всегда… Майлз сглотнул, чувствуя, как внутри него нарастает глухое, тягучее ощущение – смесь боли и бессилия. В голове не укладывалось, как Кайл – тот самый Кайл, который с колючим сарказмом бросался на мир – жил с этим. Жил каждый день. – Как… — Майлз замолчал на полуслове, пытаясь подобрать слова, которые не прозвучали бы как обвинение. Но вопрос всё равно прорвался, тихо, с трудом: – Как давно всё это продолжается? Кайл посмотрел прямо на него. Прямо и тяжело, будто знал, что за этим вопросом – уже не просто интерес. – С тех пор, как я начал работать там. Почти два года. – Боже мой… — голос Майлза сорвался. Он уставился на Кайла в неверии. – Тебе же было… четырнадцать. Кайл невесело усмехнулся. – Да. Майлз откинулся назад. Почувствовал, как комок подступает к горлу. В голове промчались эти цифры. Он снова посмотрел на него, уже иначе – не как на того упрямого, раздражающего подростка, а как на кого-то, кто слишком рано увидел то, чего не должен был. Четырнадцать. Четырнадцать лет. В этом возрасте люди впервые идут на школьные вечеринки. Первый раз целуются. Смотрят глупые комедии, спорят с родителями, пишут дневники. А Кайл – работал в баре. А потом… – Господи… – Только… — голос Кайла дрогнул и стал сдавленным, почти осипшим. – Прошу тебя… Не говори маме. Пожалуйста. Он снова посмотрел на Майлза – по-настоящему, в упор. В его глазах мелькнул намёк на панику. – Она ничего не знает. И не должна узнать. Это её убьёт. Её и так всё время гнетёт то, что она не может мне дать нормальную жизнь. А если она узнает, каким способом я «добываю» деньги… Прошу, пообещай, что не скажешь ей, – он замолчал, не в силах продолжать. – Ладно, – согласился Майлз после короткой паузы. – Не скажу, обещаю. – Спасибо, – с явным облегчением поблагодарил его Кайл. Они оба замолчали, и пауза растянулась, словно провисла в воздухе, цепляясь за всё вокруг: за полутемноту кухни, за неубранные кружки на столе, за хруст чашки в пальцах Майлза. Невысказанное оставалось между ними, как едкий запах – его не видно, но он не даёт дышать свободно. Майлз сжал пальцы в кулак, ногти больно впились в кожу, оставляя на ладони мелкие дуги. Он стоял неподвижно, и в его голове вдруг вспыхнула мысль, будто молния ударила в тихое озеро. Мысль, которая казалась до смешного важной, почти осязаемой: каково Кайлу делить с ним одну постель? Это осознание больно кольнуло Майлза, точно зацепило за что-то глубоко личное. Но это не была жалость. Нет. Он ясно чувствовал: дело не в сочувствии. Скорее – в неловкости, вязкой и липкой, как сырой песок. И ещё – в каком-то странном, необъяснимом стыде. Как будто он, сам того не осознавая, вторгся в чужое пространство слишком глубоко, перешёл границу, которую никогда не имел права переступать. – Я… — начал он и замялся, подбирая слова. – Я могу снова спать на диване. Голос его дрогнул, несмотря на усилие говорить спокойно. В нём чувствовалась неуверенность – не страх перед Кайлом, а страх сделать что-то неправильно. Обидеть, задеть, добавить ещё одно острое ребро в и без того хрупкое равновесие между ними. – Если тебе будет так лучше, – добавил он, сам не зная зачем. Кайл не сразу ответил. Он сидел неподвижно, будто переваривая предложение, будто решая, стоит ли воспринимать его как жест доброй воли – или как бегство. Потом, медленно, он выдохнул: – Не нужно. Всё в порядке. Он откинулся на спинку стула, глядя куда-то в сторону, и только спустя пару секунд добавил, тише: – Я ведь сам это предложил. Майлз слабо кивнул, но всё ещё выглядел неуверенным. — Просто… я не хочу, чтобы тебе было неудобно, – произнёс он, чуть тише, почти с извинением в голосе. – Я серьёзно, – сказал Кайл негромко, но с твёрдостью, которая не терпела возражений. – Всё в порядке. Эти слова прозвучали почти беззвучно, будто растворились в полумраке кухни, но Майлз услышал их слишком ясно. Не просто ушами – всем телом, будто они зацепили внутри какую-то тонкую, открытую жилку. Он кивнул. Медленно. Неуверенно. И больше ничего не стал говорить. Кайл первым встал из-за стола. Его движения были спокойными, почти неслышными. Он не бросил ни взгляда, ни последней фразы – просто развернулся и пошёл в свою комнату. Но в лёгкости его шагов ощущалась усталость, не физическая, а более глубокая – как будто каждый шаг давался ему усилием. Майлз остался сидеть один. На кухне по-прежнему царила полутьма. Он не стал включать свет. Просто сидел, прислушиваясь к звукам – как щёлкнуло за Кайлом дверное дерево, как хрустнула под ним кровать, как снова стало слишком тихо. Он не знал, сколько прошло времени. Он снова и снова возвращался к словам Кайла, к тому, как тот говорил, как смотрел. К смыслу того, что было сказано… Теперь между ними лежало нечто большее, чем напряжение или непонимание. Нечто, что нельзя было развидеть, отмотать, сделать несуществующим. И Майлз знал – прежнего уже не будет. Но каким будет «теперь» – он не понимал. Пока не понимал вовсе.