Альфа вместо омеги

Бомгю просыпается от невыносимого жара, прокатывающегося по нему волнами. Его тело горит: боль поднимается от самих стоп, тянется вдоль позвоночника, стягивает грудь, пульсирует в висках, и весь он, запутавшийся в простынях, лежит в постели липким от пота. Он пытается вдохнуть, но воздух, густой и тяжелый, пропитанный чем-то, что он улавливает, но никак не может узнать – запах – раздражает рецепторы и очень давит. Его собственный запах. Он никогда не ощущался так раньше. Раньше запах был мягким, почти нейтральным – ни раздражающей терпкости бет, ни властной насыщенности альф, ни приторной сладости омег. Просто… ничего, и легкий шлейф душистого мыла на начисто вымытой коже. Но сейчас этот запах заполняет всю комнату – темный, густой, проникающий под кожу, обволакивающий, вызывающий щекочущее напряжение в нижней части живота, намертво впитавшийся в постельное белье. Бомгю пытается подняться с кровати, но мир перед глазами резко плывет, а мышцы отзываются непривычной тяжестью, будто вылиты из свинца. Он морщится и стонет, и в тишине спальни его голос звучит ниже, глубже, чем он привык себя слышать. Бомгю дергается, замирает на пару секунд, будто испуганный, и снова предпринимает попытки встать: сначала перекатывается на бок ближе к краю кровати, а затем очень медленно пытается сесть. Его ноги опускаются на прикроватный ковер, голые ступни тонут в его густой ворсе. Резинка спальных шорт почему-то сдавливает его талию, а влажная футболка, бывшая ранее свободной, вдруг не болтается больше на нем, будто села при стирке. Как будто его плечи стали шире, а грудь – крепче.  Сотни мыслей уже пронеслись бы у Бомгю в голове, если бы та так сильно не трещала.  Он пытается подняться с кровати как можно плавнее, и когда становится на обе ноги более-менее устойчиво, ему кажется, что комнату он видит немного с иного ракурса, с большей высоты. К зеркалу он старается идти очень медленно. Дойдя, он останавливается. И видит себя.  Это не его тело. Нет, оно его, но не то, что он привык видеть каждый день в отражении. Оно мощнее, сильнее, резче очерчено. Он больше не выглядит хрупким. И больше не похож на омегу.  Это невозможно. Но разлитый вокруг него по воздуху запах не оставляет сомнений, что он – альфа. Когда он берет в руки телефон и смотрит на время и дату, понимает, что в беспамятстве провел несколько дней. Дисплей взрывается пропущенными вызовами, сообщениями, и уведомлениями приложений. Среди них он цепляется за некоторое количество от Енджуна. Черт. Енджун. Его друг омега, который все это время считал его таким же омегой, и в которого сам Бомгю был немного влюблен, но как будто без шансов. А теперь все запуталось.  Бомгю решает, что подумает об этом после хорошего горячего душа, и направляется в ванную.  Там, снова стоя перед зеркалом, он стягивает с себя через голову ставшую тесной футболку, сбрасывает с бедер шорты вместе с боксерами, и переступает через них, оставшись совершенно голым. Он какое-то время снова изучает себя в отражении, уже без препятствия в виде одежды, пытаясь осознать свое новое – изменившееся – тело, постичь его: плечи действительно стали заметно шире, как и грудь, даже рельефные мышцы проступили там, где их прежде не было. Бомгю не просто почувствовал себя сильнее – он и был сильнее.  И конечно, конечно же, он уводит взгляд вниз – туда, где между ног у него член. Он не в возбужденном состоянии сейчас, но даже так понятно, что и он тоже стал заметно больше.  Бомгю оценивает свои метаморфозы еще недолгих пару минут, внимательно скользя по каждому кусочку своей кожи, а потом идет в душ и выкручивает кран с горячей водой практически на максимум – купаться в кипятке ему нравится больше всего. Ванная комната постепенно заполняется паром и конденсатом.  В универе он появляется еще через пару дней.  Толпа в коридоре взрывается гулом, когда он появляется. Они смотрят: их шеи вытягиваются, глаза пристально провожают его фигуру дальше по коридору. Еще вчера они с сочувствием похлопывали его по плечу, кивали с пониманием «Бомгю, не переживай, ты просто поздно созреешь», и они были уверены. Он сам был уверен. Но сейчас их взгляды меняются – кто-то замирает, кто-то прикусывает губу, а кто-то отступает на шаг – неосознанно, на инстинктах, и смотрит с каким-то трепетом. Бомгю чувствует себя животным в клетке. – …не может быть. – Как это случилось? – Он пахнет, как… – Как альфа. Он проходит мимо, чувствуя, как его тело двигается иначе, сильнее, тяжелее. Мир кажется ярче, запахи резче, а звуки – громче. А потом он видит его.  Енджун стоит у шкафчиков, сложив руки на груди. Крепкий от многолетних занятий танцами, высокий, уверенный. Красивый. Омега. Когда их взгляды встречаются, Бомгю видит, как что-то вспыхивает в глазах Енджуна – шок, недоверие, напряжение. Бомгю резко сглатывает, потому что запах Енджуна сейчас кажется ему невыносимым. Он всегда знал, что тот хорошо пахнет, но теперь… Теперь этот запах – как крючок в горле. Енджун выпрямляется. – Ты серьезно? – его голос звучит жестко. Бомгю не отвечает.  – Альфа? Ты? Это звучит почти как насмешка. Почти. Но Бомгю слышит в его голосе нечто другое, от чего у него перехватывает дыхание, пока Енджун делает к нему шаг ближе. Бомгю замирает, чувствуя, как пространство между ними становится слишком тесным. И каким резким ощущается контраст с тем, как было раньше, когда он смотрел на Енджуна снизу вверх, и чувствовал себя рядом с ним меньше и слабее. Но теперь. Теперь их взгляды ровные. И как будто это незримо меняет все между ними. Енджун стоит к нему так близко, что Бомгю различает каждую ноту в его запахе: теплота, терпкость, легкая солоноватость пота после тренировки. Этот запах всегда ему нравился, но теперь он ошеломляет тем, как пробирается под кожу, тянет за собой, заставляя пальцы на руках непроизвольно сжиматься, а челюсть – стиснуться. Бомгю моргает, пытаясь прийти в себя. – Альфа? Ты? – повторяет Енджун, и его голос все еще звенит напряжением.  – Я… да. Глупый ответ. Он ощущает это в тот же миг, когда слова срываются с губ. Конечно, да. Как будто можно проигнорировать это – новый запах, новую силу, новое ощущение себя в этом мире и в этом теле. Енджун хмурится. Осматривает его, почти оценивающе, и этот взгляд вызывает дрожь у Бомгю где-то под кожей, в самых глубинах сознания, где сидят инстинкты, которые он раньше никогда не испытывал. И только сейчас он понимает, насколько сильно Енджун всегда доминировал рядом с ним – он был выше, был крепче, увереннее, жестче, его движения всегда источали силу, которую он не боялся демонстрировать. Енджун не был омегой, прячущимся за чужими спинами, он был тем, кто способен дать отпор, когда кто-то слишком зарывался, и Бомгю всегда восхищался этим. И бессознательно всегда всегда тянулся. Но он давил это в себе, потому что знал, что это невозможно. Омега и омега – нет. Никогда. Но теперь? Теперь их границы размыты. Теперь он не меньше и может смотреть вровень, и Енджун понимает это. Чувствует – на уровне инстинктов, улавливает в воздухе феромоны, которые Бомгю еще не научился контролировать.  Енджун скрещивает руки на груди, наклоняя голову чуть набок. – Странно, – бросает он. – Что? Енджун прищуривается. – Ты ведешь себя так, будто не понимаешь, что с тобой произошло. Бомгю делает глубокий вдох. – Потому что я действительно не… Но он не успевает договорить – в этот момент кто-то сзади бросает: – Ого, да ты реально стал альфой. Бомгю напрягается. К ним подходит Ким Тэхен – тоже альфа, крепкий, с тем самым ленивым выражением лица, за которым скрывается острое чутье хищника. Он медленно скользит взглядом по Бомгю и ухмыляется. – Еще буквально на днях выглядел, как омежка, а сегодня – смотри-ка. Запах. Вид. Основа, – он щелкает языком, – прямо породистый. Бомгю чувствует, как кровь в нем начинает закипать. Но сильнее всего его злят даже не колкие слова в его адрес, а то, как Тэхен разглядывает Енджуна. Омеги, по-хорошему, не должны показывать зубы альфам, это негласное правило, но Енджун никогда не был про «по-хорошему», поэтому он стоит спокойно, но в его взгляде есть вызов. И Тэхен это ощущает – его улыбка становится шире, но в ней нет ничего дружелюбного. Он бросает еще один взгляд на Бомгю, с интересом, но уже перестав тянуть губы в ухмылке. – Интересно, – протягивает он, – а почувствуешь ли ты, что значит быть альфой, или так и останешься тем же? Бомгю чувствует. Чувствует, как внутри закипает что-то темное, что-то дикое, что-то, что хочет заставить Тэхена заткнуться. Тэхен уходит, но напряжение остается. Бомгю снова бросает несмелый взгляд на Енджуна, и понимает, что Енджун тоже смотрит на него. Долго. Пристально. И тогда до Бомгю доходит одна простая вещь – Енджун тоже не понимает, как ему реагировать. Потому что то, что между ними всегда было, – дружба, привычная динамика, защищенность – теперь искажено. Енджун сжимает челюсть, словно собираясь что-то сказать, но в самый последний момент, будто передумав, не говорит ничего. Просто разворачивается и уходит, пока Бомгю остается на месте с осознанием, что как прежде уже не будет. И это одновременно благословение и проклятие. Потому что теперь у него есть полное право на чувства к Енджуну, но станут ли они взаимными, еще под большим вопросом – реакция Енджуна на его вторичный пол хоть и не была бурной, но была неоднозначной.  Какое-то время он все еще остается замершим посреди коридора, будто врос ногами в пол, и даже гул других студентов вокруг него будто стихает, хотя те ни на минуту не прекращают свой треп вокруг него. Остаются только мысли о том, как Енджун на него смотрел, как воспринял его: не как друга и не как младшего, а как незнакомца – с опаской, осторожностью, незаметно принюхиваясь к его запаху. Все это кажется ему неправильным, но у него нет ни малейшего понятия, что с этим делать дальше, в какую сторону ему двигаться.  Всю оставшуюся часть дня Енджун избегает его. Не открыто – он не из тех, кто прячется, но он точно держит дистанцию. Раньше он проводил с ним каждую свободную минуту, подходил при любом удобном случае, запросто бросал руку на плечо Бомгю, тянул его за шкирку, шутил, знал, как с ним обращаться, а теперь – ничего. Бомгю чувствует это особенно остро, когда они пересекаются в коридоре, и Енджун делает вид, что ничего не произошло. Но Бомгю замечает его настороженность, видит его жесткие плечи, чувствует легкое напряжение в челюсти, когда Енджун скользит по нему взглядом слишком быстро, слишком поверхностно, и продолжает держаться на расстоянии. Он сам не знает, как ему теперь воспринимать Бомгю, и эта растерянность не дает ему подходить слишком близко.  Его изменения сначала казались незначительным – просто чуть больше сил в теле, чуть больше раздражения к запахам. Более резкие реакции на все, которые Бомгю списывал на стресс, недосып, перегрузки. На чертов подростковый пик, будто ему снова шестнадцать, а не двадцать один. Но все поменялось слишком стремительно. Просыпаться стало сложно. Не потому что устал, наоборот, он просыпался с ощущением, будто вот-вот рванет с места и полетит – без цели, без направления. Пальцы сжимались в кулаки просто так, спина ныла, но не от боли, а от напряжения. Будто тело ждет сигнала, который все не приходит. Будто в нем теперь завелся кто-то чужой, голодный. Он замечает запахи раньше, чем звуки. У каждого человека – свой оттенок. Легкий, едва уловимый, но его невозможно не чувствовать, не различать. Эти оттенки въедаются ему под кожу, в память, и некоторые из них вызывают отвращение, некоторые ничего, а некоторые – заставляют учащенно биться его сердце. Особенно омеги. Особенно вблизи. Бомгю чувствует, как они смотрят, как улавливают его собственный запах, и как сам он невольно в ответ выпрямляется, выдает еще больше феромонов. Это пугает его – он никогда не хотел доминировать, никогда не чувствовал в себе такой силы, но теперь даже отражение в зеркале не кажется ему знакомым: лицо то же, глаза те же, но взгляд другой – тяжелее. Он ловит, как кто-то уводит свой взгляд в сторону первым, если он посмотрит в ответ – и это странно и неправильно. Когда он идет по коридору, люди расступаются вокруг него, кто-то замечает его раньше, кто-то позже. Кто-то, стоящий на его пути слишком близко, ведет носом и втягивает воздух вокруг него, смотрит на него по-новому. Он не просил об этом, не уверен, хочет ли он таких реакций, но теперь это внутри него – как новая кожа, которую он не может снять. И как только в нем что-то сдвигается, омеги перестают быть скрытными, они наступают совсем не стесняясь. Бомгю ощущает их присутствие везде: в аудиториях, в столовой, на лестничных пролетах и возле автоматов с кофе. Они приближаются, останавливаясь сначала просто ближе, чем обычно; потом начинают говорить – голосами слишком мягкими, сладкими, скользящими по нервам. Кто-то смеется, кто-то совсем нарушает его личное пространство, и якобы случайно касается его руки. Их запахи – это капканы. Пряные, влажные, с медовыми нотами, от которых у него туманится в голове. Раньше он этого не ощущал, был как стекло, без реакции, без этой тягучей, почти животной потребности внутри. Но теперь все иначе, и его тело реагирует первым. Бомгю чувствует, как внутри что-то вздрагивает, дергается, как кожа становится слишком чувствительной, особенно на шее, на внутренней стороне рук, внизу живота. Но он будто не готов – он не умеет фильтровать, не умеет отстраняться, а его феромоны выходят из-под контроля, реагируя на каждый триггер, и он, сам не желая, отвечает. Его взгляд становится тяжелее, голос – ниже, движения – плавнее, будто на автопилоте тело выстраивает повадки альфы, подстраивается под то, чего от него ждут окружающие. Он ненавидит эти реакции его изменившегося тела, и в то же время – тонет в них.  Пара омег из младшего курса буквально облепляют его у выхода из аудитории. Они красивые. Улыбаются так широко, что почти светятся, их голоса переливаются, как сироп, тянут за собой. И пахнут – каждый по-своему, но все одинаково разогревающе. Бомгю пытается сосредоточиться, отвернуться, но одна из них – с рыжими кудрями и родинкой под глазом – касается его груди, задевая едва, почти невинно. – Ты совсем изменился, – говорит ему омега, и ее голос почти мурлычет, – раньше ты был таким милым. А теперь – дикий. Бомгю должен бы уйти. Сделать шаг назад. Но его ноги будто вросли в пол, а сердце стучит слишком громко. В голове шумит, а все его тело пульсирует, и внутри – какое-то слепое, животное напряжение, будто он вот-вот сорвется. – Может, зайдешь к нам сегодня? – спрашивает вторая, ее пальцы скользят по его руке, – мы просто… поужинаем. Просто. Он едва не говорит «да». Но язык чешется – он не понимает, почему, он не хочет идти, не хочет никого из них, не хочет ничего, кроме Енджуна – но его тело, оно будто живет своей жизнью. Его телу хочется тепла, прикосновений, которые обещают эти омеги, и которые точно заткнут этот голод внутри. Заткнут же?  Бомгю отстраняется резко, почти грубо. Омеги немного отпрянули, но не обиделись – их улыбки остались, и даже стали хитрее. Они чувствуют его слабость. Неуверенность. Он торопится от них уйти, не оборачиваясь. И ненавидит теперь то, как легко в нем все включается, словно кто-то переключает тумблер, и вот он уже дергается от возбуждения, будто больше не принадлежит себе. Это его пугает – раньше он был прозрачным, безобидным. Он управлял собой. Но теперь нет. И хуже всего то, что он чувствует себя виноватым: перед собой, перед ними. И больше всего – перед ним. Перед Енджуном. Потому что, даже когда он не рядом, Бомгю все равно тянется к нему. Потому что именно в его теплом пряном запахе хочется раствориться. Уткнуться носом в запаховую железу, и вдыхать пряную сладость с кожи, никогда не отрываясь. Этот хищный голод под кожей он еще не умеет контролировать. И самое страшное – Бомгю начинает понимать, почему некоторые альфы срываются. Почему их так боятся окружающие. Потому что если дать этому волю – всему, что разрывает его изнутри, – можно потеряться. Но он не хочет теряться, не хочет становиться одним из них. Он пытается разговаривать с кем-то, как раньше, – легко, без напряжения, – но все теперь подчеркивается оттенками: кто-то смеется слишком громко, кто-то наклоняется ближе, чем нужно. Он не может понять, это они изменились или он? Но Бомгю не хочет быть таким, он хочет обратно – в то тело, где можно быть, не принюхиваясь, не ощущая, не возбуждаясь от мимолетного касания запястья. Ко всему, раньше Бомгю не задумывался, как мало места занимал в пространстве – проскользнуть между столами в столовой, протиснуться через толпу в холле, уместиться на диване, полном людей, боком, зажав колени к груди и замереть там, замеченным разве что Енджуном. Теперь же он задевает плечами дверные косяки, задевает людей, стулья под ним скрипят иначе, как будто чувствуют новый вес, новую плотность. Об одежде и говорить нечего – та будто больше не про него. Его любимый серый худи с широким капюшоном, в котором он раньше утопал, теперь сидит по плечам. Это злит – одежда должна болтаться, быть комфортной, а не тянуть подмышки и обтягивать грудь. Бомгю все чаще стоит перед шкафом по утрам с легким, едва уловимым раздражением, потому что ничего не сидит так, как должно. Он не хочет выглядеть как вылизанный альфа, но уже не может спрятаться в том, что носил раньше. А еще еда. Он ест как сумасшедший. Неосознанно, просто в какой-то момент понимает, что тарелка пуста, хотя он вроде только начал. Есть хочется постоянно; и пить. Вода уходит литрами, и все равно сухость во рту не проходит. Он чувствует, как тело просит больше – и спать, и двигаться, и заново заполняться. Будто на клеточном уровне все перестраивается. Когда он моется в душе, мыльница постоянно падает – не потому что руки дрожат, а потому что он злится от того, как все изменилось: полки не на том уровне, как он привык, душевая лейка льет не с комфортной ему ранее высоты. Он злится на все это, вроде без повода, но зубная щетка сломалась в его руках. Просто он ее случайно слишком сильно сжал. Утром, не проснувшись толком, только почувствовал хруст – и кончик со щетиной остался в его ладони, а пластиковая ручка треснула и упала в раковину. Он даже смеется теперь реже, потому что голос звучит ниже. Гулко, слишком серьезно. Он не узнает себя в коротких «угу» и «ладно», хотя это его голос, его язык, его рот. Еще, ему очень хочется рассказать обо всем Енджуну. Рассмеяться, показать сломанную пополам щетку, пожаловаться на то, какой неудобной стала ощущаться вся его одежда. Сказать Енджуну: посмотри, как я нелепо меняюсь. Эти дни без Енджуна проходят в тягучем, странном ритме. Так как Бомгю теперь везде появляется один, никто не торопится спросить, почему, если раньше они с Енджуном не отлипали друг от друга, как парочка подружек-лесбиянок, и другие омеги все еще не оставляют своих попыток занять пустующее место рядом. Они из раза в раз облепляют Бомгю, будто учуяв новый источник тепла, а он не умеет отсеивать это. Чужие феромоны бьют в нос, тело будто само двигается навстречу, и он каждый раз ощущает, как волна жара накрывает его изнутри – реакция, с которой он еще не научился совладать. Каждый раз, когда кто-то касается его бедра или шеи, он будто замирает, но не от желания, а от непонимания, что с ним происходит, почему он так остро реагирует. Он пугается своей силы, своих инстинктов – у него никогда не было причины учиться себя сдерживать, не было нужды прежде; никто не смотрел на него так. Единственным, кто всегда трогал его, был Енджун.  Енджун, который мог стянуть его с дивана за ногу. Енджун, который приходил к нему домой без приглашения, бесцеремонно вваливался в его спальню, устраивался на кровати поперек и жевал его чипсы, пока Бомгю играл на приставке, сидя на полу в позе лотоса. Енджун, который называл его «щенком» и трепал волосы, даже когда Бомгю фыркал в ответ.  Енджун боролся с ним в шутку, валил на пол и, смеясь, держал его за запястья, пока Бомгю пытался выбраться. Теперь никто не валит его на пол. Теперь все хотят затащить его в постель. И только один взгляд в толпе издалека способен резко обрубить все ощущения, как ледяное ведро на голову. Енджун. Все это время на расстоянии, но он смотрит. И в какой-то момент – не выдерживает. Это чистая случайность. Или нет. Вечер поздний и душный, липнет к коже теплым ветром, пылью с асфальта. Бомгю идет в танцевальную студию, где раньше постоянно занимался с Енджуном, потому что больше не может оставаться дома – тело зудит, энергия рвет мышцы, и ему необходимо движение, выход, ритм. Он включает музыку, принимается за разминку, которая потом переходит в танец, и он теряется в нем, почти забывая, кем стал. Тело будто снова становится его, а в собственных ногах он даже почти не путается – его движения складны и слажены. И только потом, где-то в середине сложной связки, он оборачивается к зеркалу и замечает отражение еще одного силуэта, помимо себя.  Енджун молча стоит у стены, скрестив руки на груди. – Ты чего здесь? – хрипло спрашивает Бомгю, останавливаясь. Пот блестит на его шее, футболка липнет ко взмокшей спине, а дыхание неровное. – Я мог бы спросить то же самое, – отвечает Енджун, не меняя своего положения, – вроде как ты теперь не особо тусуешься в зале. Бомгю хмурится. Он рад видеть Енджуна спустя дни его игнора, и меньше всего ему хотелось снова ловить от него колкости.  – Ну, извиняй, не знал, что теперь мне надо спрашивать разрешения, – отзывается Бомгю, и в голосе проскальзывает резкость, которую он не успевает сдержать.  Енджун сдвигает брови к переносице, но ничего не говорит, просто внимательно смотрит. Бомгю ощущает этот взгляд буквально на коже, прожигающий. – Ты изменился, – тихо говорит Енджун, наконец отрываясь от стены и подходя ближе, – даже двигаешься иначе. Не как прежний Бомгю. – Я и не чувствую себя прежним, – отзывается он. И вся его спесь с этой фразой сдувается – даже если убавить его зацикленность и влюбленность в Енджуна, он все еще очень устал, что не с кем было делиться переживаниями своего позднего созревания. И не просто в кого-то – в альфу.  Енджун в ответ кивает, будто принимает его слова.  – Тебя теперь все хотят, да? – это вроде и шутка, призванная разрядить уже накаленную между ними обстановку, но Енджун все еще напряжен рядом с ним.  – Я не... – Бомгю замолкает, не зная, что сказать. Он мог бы соврать, но это не имеет смысла. Воздух между ними натягивается, как струна. Не только от слов, от запаха – феромоны Бомгю, усиленные физической нагрузкой, буквально сочатся в атмосферу, полностью заполняя пространство зала и расстояние между ними: горячие, терпкие, неоформленные, и дико привлекательные. Енджун, незаметно даже для себя, втягивает носом воздух, но альфа в Бомгю  считывает это действие моментально и безошибочно – так делали омеги, которым его запах нравился.  – Ты все это время избегал меня, – говорит Бомгю прямо. – Я давал тебе время, – огрызается Енджун, – или ты думал, что сразу после… этого… я подойду и поздравлю? – Не знаю, чего я ждал, но точно не молчания, – честно отвечает Бомгю. Они смотрят друг на друга, и на этот раз взгляд Енджуна не скользящий. Он впивается в него. Изучает. Замечает все: напряженные руки, новую посадку плеч, то, как Бомгю стоит – ровнее, шире. И что-то в Енджуне щелкает. Он делает еще один шаг навстречу. – Ты хоть понимаешь, что теперь все будет иначе? Бомгю молчит, но не отступает: – А ты? Енджун чуть улыбается – больше уголком губ, чем по-настоящему.  – Наверное, начинаю. – Я не хочу, чтобы мы отдалялись, – вдруг мягко говорит Бомгю. Из его уст это звучит почти по-детски наивно, как будто он – все еще тот прежний Бомгю, который должен был представиться или омегой или бетой, но никак не альфой. И Енджун, впервые за все это время, отвечает честно: – Я всегда хотел быть рядом. Просто теперь это… сложно. Он не объясняется, что именно находит сложным для себя, но он и не должен. Бомгю и сам все понимает. Кивает, разглядывая дощатый пол, наполированный подошвами сотен кроссовок, бликующий в приглушенном искусственном освещении с потолков. Потом смотрит снова – вверх, прямо, на равных. – Но мы же можем хотя бы попробовать?  Енджун жмет плечами, что можно истолковать и как отказ, и как согласие. Бомгю выбирает второе.  Между ними не меняется ничего резко, но на следующий день, когда Бомгю подходит к автомату за водой, Енджун уже стоит рядом, слегка качаясь на пятках, и протягивает ему лишнюю бутылку. – Тебе все равно не хватит одной, – говорит он буднично. – Спасибо, – так же буднично отвечает Бомгю. И это становится отправной точкой между ними. Они не возвращаются к прежнему ритму, но появляются привычки, которые были раньше и которые они возвращают друг другу осторожно, как будто проверяя на срок годности. Енджун снова сидит рядом в аудитории – не каждый раз, но часто. И даже если они почти не говорят, их молчание снова становится не враждебным, а... терпимым. Знакомым. Иногда Енджун заходит в столовую, когда Бомгю уже там, и молча садится напротив. Бомгю подвигает ему свой поднос поближе, и все – это обед. Они не касаются личного, не обсуждают «что это значит», но постепенно снова становятся тандемом. Не таким близким, как прежде, но работающим. Они снова появляются на занятиях по танцам вместе, почти синхронно, и каждый раз Бомгю старается не лезть в личное пространство, не давит, не ищет поводов к диалогу. Енджун это видит, отмечает. И от этого сам начинает делать шаги: чуть задержаться после репетиции, дождаться его у шкафчиков, скинуть смешную гифку в чат. Бомгю, в ответ, учится быть спокойнее. Его тело все еще реагирует бурно – запахи, движения, даже просто взгляд Енджуна иногда цепляет так, что внутри все гудит. Но он учится не срываться, не поддаваться. Это непросто, но он справляется. Пока однажды вечером, когда уже темно и пусто в корпусе, и они остаются вдвоем в холле, перекидываясь редкими словами после репетиции, Енджун неожиданно говорит: – Мне не нравится, как на тебя смотрят. Те омеги. Одна из них прям в лифте нюхала тебя. – Я знаю, – Бомгю дергает плечом, – я стараюсь... дистанцию держать. – Держи, – коротко. И ничего больше. Но в этом «держи» – почти признание. Тонкое, раздраженное, собственническое. Необъявленное, но ощутимое. Альфа внутри Бомгю урчит довольно, и сжимается –  не от страха, а от странного, почти радостного напряжения. От возбуждения.  Весь оставшийся вечер Бомгю не мог выкинуть эти слова Енджуна из своей головы, из раза в раз прокручивая в воспоминаниях момент. То, каким напряженным было лицо Енджуна, почти приказавшего держать дистанцию от других омег, и то, как сильно это его завело. Он долго не может уснуть, ворочаясь в постели, его тело на взводе, а внутри будто кто-то закрыл на замок рвущийся наружу импульс, и теперь его всего трясет от сдерживания. Он думает, что может просто сбросить напряжение – быстро, в темноте комнаты, как раньше, без особых мыслей. Но воспоминания, то и дело, возвращаются: как пах Енджун, как чуть выгнулся, поправляя рюкзак, и как его голос прозвучал ровно и приказно, когда он сказал это свое «держи». И этого оказалось достаточно, чтоб Бомгю перестал себя сдерживать – его рука скользнула вниз, под резинку шорт и трусов: член давно налит, а возбуждение плотное, как раскаленный металл. Он сжимает себя, тихо ругается сквозь зубы, когда тело отзывается удовольствием на прикосновение, а с головки уже сочится первая порция смазки. Он размазывает ее большим пальцем по головке, толкается в свой сжатый кулак пару раз на пробу, а потом совсем себя отпускает: его движения становятся резкими, хватка уверенной. Он не играется с собой в темноте комнаты под одеялом, не познает неизведанные части себя, он знает, что делает и чего хочет. В голове – Енджун. Его рот, его пальцы, его дыхание. Не лицо даже, а ощущения – как бы он стоял, как бы тянулся к нему, как бы прижимался. Не как к другу, не как к «близкому человеку», а как к тому, кого хочет. Бомгю зажмуривается, ладонью давит на глаза до пляшущих под веками пятен, и глушит собственный стон в стиснутых зубах. Дрочит себе резко, быстро, животнее. Он весь в этом процессе, в этих образах – его тело знает, чего оно хочет. Енджуна на коленях, под ним. Енджуна, который, наконец не уходит, не сторонится, не смотрит поверх головы, а распахивает рот под его тяжелым, давящим на язык запахом. Бомгю рычит, почти беззвучно, от яркой, выжигающей фантазии: как бы он вошел в него. Медленно, сильно, до конца. Без церемоний. Чтобы Енджун наконец понял, кому он принадлежит. Кончает Бомгю резко, с коротким сдавленным стоном, выгибаясь над простынями. Все внутри будто выгорает в один момент. Сперма заливает ему ладонь и немного брызгает на живот. Он тяжело дышит, пытаясь прийти в себя после оргазма, но даже потом, спустя пару минут, желание не отступает полностью. Оно живет в нем. Не мимолетная вспышка – пульсирующее на постоянке, оно внутри него. Это часть его природы. Часть его желания. И имя у этого желания – Енджун. И Енджун как будто что-то чувствует. Бомгю начинает замечать, как он смотрит. Не в открытую, скорее скользяще, краем глаза, но достаточно, чтобы Бомгю ощущал это кожей. Особенно, когда рядом с ним в очередной раз появляется кто-то из других омег. Как та же рыжеволосая омега, снова поймавшая его у выхода из аудитории. Взяв за руку, она наклонилась слишком близко, смеялась в голос, отчего ее феромоны стали только ярче, приторнее. Бомгю отстранился не сразу. Не потому, что хотел чего-то – просто не успел. Он все еще учился быстро реагировать, фильтровать, отключать отклик, который раньше не существовал вовсе, и в этот момент он почувствовал его. Запах Енджуна. Ледяной, сдержанный, насыщенный резкими верхними нотами, от которых всегда кружилась голова. Он стоял у стены с телефоном в руках, будто просто ждал кого-то, но Бомгю знал – ждал его. И сейчас он не листал ничего, а просто смотрел. На них. На него. В этом взгляде не было ничего мягкого, никакой растерянности, только жесткая, плохо скрытая ревность. Тонкая складка между бровей, сжатая линия губ, взгляд – оценивающий, тяжелый, от которого Бомгю вдруг стало неловко. Он выдернул руку из пальцев омеги, буркнул что-то не особо вежливое, и пошел к Енджуну, хотя тот не делал и шага навстречу. Просто стоял, не отрывая от него глаз. – Ты долго, – бросил не обвиняюще, но ровно так, чтоб показать, что недоволен его заминкой. Почти спокойно. Почти. Бомгю пожал плечами. Он хотел сказать что-то обычное, привычное, что-то вроде «пошли есть» или «что за лицо», но горло было слишком сухим, а сердце слишком громко стучало. И вдруг – внезапный, хищный порыв: что, если проверить? если подыграть? Но он гонит от себя эти мысли, хоть они и застреют в его голове, как заноза. Потому что он снова замечает, как в Енджуне проклевывается это дрожащее собственничество. Тонкое, инстинктивное, неосознанное, но дикое – почти такое же, какое разрастается в нем самом. – Ты слишком спокойно к этому относишься, – говорит Енджун.  Бомгю следует взглядом ему за спину, в коридор, провожая прошедшую мимо них омегу, что еще минуту назад цеплялась за его руки, и снова возвращает внимание Енджуну.   – Отношусь к чему? – медленно уточняет он.  – К ним. К тому, как они лезут. Словно ты свободен. Доступен, – это не упрек – неуверенность, глухое раздражение, которое Енджун не знает, куда деть, оттого и звучит грубо, почти отстраненно. Бомгю тянет губы в ухмылке, но без веселья. – А разве нет? Енджун кривится, уходит от ответа, бросая: – Мне режет слух, как они зовут тебя «новеньким альфой», будто ты товар на витрине. – А ты как бы меня назвал? – спокойно спрашивает Бомгю.  На мгновение в лице Енджуна что-то меняется, совсем чуть-чуть – едва заметный сбой в дыхании, в мимике. Он смотрит прямо, но взгляд чуть расфокусирован, будто продумывает варианты ответа и отбрасывает каждый. Потом фыркает, как лисица, и слишком буднично, чтобы быть искренним, будто невзначай, отвечает: – У тебя, вроде, имя есть. Или ты теперь хочешь, чтобы я тебя звал как те? Он говорит это легко и быстро, как если бы готовился заранее. И тут же, не дожидаясь реакции, продолжает, перебрасываясь в другой тон: – Я есть хочу. Что там сегодня в столовой на обед? Идем, пока все не разобрали.  Слишком резкий поворот, слишком заметный. Бомгю не отвечает сразу. – Угу, – только и говорит он через пару секунд, не уточняя, к чему это «угу» относится – к смене темы, к столовой, к невысказанному между ними. Енджун разворачивается и идет впереди, и Бомгю видит кончики его красных ушей, почти скрытые за отросшими прядями. Это была ревность, за которую Енджун себя сейчас наверняка корит, и альфе в Бомгю эта его реакция очень нравится.  Они не возвращаются к этому разговору даже через несколько дней, хотя Бомгю буквально кожей ощущает, как напряжение между ними разрастается каждый раз, стоит снова какой-то омеге в открытую идти в наступление прямо под носом у Енджуна. Тот больше не возмущается в слух, не высказывает недовольства, но оно читается в том, как он смотрит, как фыркает, и каким тяжелым становится его собственный запах в эти моменты. Он хмурится, поджимает губы, пока сладкие омеги вьются вокруг Бомгю, распыляя свои феромоны, будто Енджун тут третий лишний, а не омега, которую не звали, подошедшая в разгар их обсуждения и прервавшая их. Бомгю ловит эти реакции Енджуна жадно, впитывает каждую из них, чтоб снова перед сном в темноте спальни сжать себя под резинкой домашних шорт, и кончить так ярко, как никогда до этого.  Они стараются поддерживать фасад надтреснутой дружбы, каждый раз заделывая прорехи, но с каждым днем терпеть для Бомгю становится все более невыносимым. У него нет продуманного и четкого плана, какого-то сценария, он просто идет туда, где точно знает, сейчас находится Енджун. Он входит в пустую раздевалку танцевальной студии, и запах Енджуна бьет в грудь, такой знакомый, такой резкий, с нотой сладкой пряности. Енджун как раз натягивает лонг, но не успевает – Бомгю подходит вплотную, без слов. Не хватает за его за руки, не тянет, просто встает так близко, что воздух между ними электризуется. Енджун смотрит в ответ, и в его глазах читается напряжение, а сам он словно боится лишний раз вдохнуть. Он все понимает. Но не двигается. – Ты еще злишься, – спрашивает Бомгю, – из-за них? Енджун не отвечает, но в его взгляде и огонь, и обида, и напряжение, и – самое сладкое – ревность. Все смешалось и взрывается у Енджуна под кожей. Это не то, что требуется проговаривать, когда оно и без того настолько очевидное. Бомгю улыбается коротко, почти хищно. – Тебе не нравится, что они меня хотят? – Хочешь, чтобы я соврал? – огрызается Енджун, но голос садится. Он уже проваливается. – Не надо, — говорит Бомгю, – лучше покажи, что я твой. Он толкает его к лавке, без грубости, но уверенно. Енджун не сопротивляется, только смотрит снизу вверх, дышит слишком быстро. Бомгю стягивает с него лонг, потом свою футболку – движения быстрые, слаженные. Он оставляет их вещи валяться под ногами, стягивает с себя остатки одежды, и Енджун делает то же самое, словно зачарованный. И Бомгю не может не похвастаться в этот момент своим телом, обросшим аккуратными мышцами – он всегда был жилист от занятий танцами, но сейчас его тело приобрело завершенную форму, которой он красуется перед Енджуном. Енджун сглатывает подступившую к горлу слюну и тянется пальцами к косым мышцам его живота, легко оглаживая. Бомгю одобрительно мычит. В это время в танцевальной студии никого, кроме них, не бывает, и он не боится быть пойманными, но все равно на всякий случай тянет Енджуна за руку на себя, поднимая того со скамьи, и тянет его в сторону самой дальней душевой кабинки. Он вталкивает туда не сопротивляющегося Енджуна, закрывает за ними дверцу, и выкручивает кран с теплой водой на максимум.  Их первый поцелуй, благодаря щедро льющейся сверху воде, оказывается мокрым, вода попадает в рот с каждым разом, как их рты раскрываются и сталкиваются, но это все еще самый сладкий поцелуй, который с Бомгю когда-либо случался. Енджун стонет ему в рот, цепляется за его влажную шею, и трется о него, теряя голову, как течная сука, хотя у него и близко не приближающийся цикл, и вообще он на блокаторах. Из его отверстия все равно сочится немного смазки, густой и сладкой, и Бомгю тянется рукой ему между ягодиц, чтоб пальцами собрать влагу, и на пробу толкнуться ими внутрь. Получается практически без сопротивления – тело Енджуна податливое, готовое, оно принимает его пальцы, будто всю жизнь только и ждало, когда Бомгю вызреет в горячего альфу, и трахнет его.  Он хватает Енджуна за бедра, тянет к себе еще ближе, впивается в его шею зубами – не в место с запаховой железой, пока что не – но очень близко. Он не укусил до крови, но обозначил. Бомгю знает, что запах его феромонов сейчас будет выбивать Енджуна из сознания, и делает это намеренно. Он подхватывает его под бедра, прижимая к холодной плитке лопатками, заставляя Енджуна обхватить себя ногами и руками, чтоб не соскальзывать вниз, и шепчет ему в ухо:  – Я тебя возьму, – он почти касается губами его мочки, – ты потом не сможешь ни на кого другого даже смотреть. Бомгю не знает, откуда в нем берется эта спесь, он и порно-то в своей жизни видел не так много, но его животные инстинкты берут над ним верх, указывая, что и как ему делать, чтоб Енджун дрожал и терялся от удовольствия в его руках. Они трутся друг об друга, Бомгю каждый раз проезжается членом по расщелине между ягодиц, неизменно задевая покрасневший и сжимающийся вход.  – Блядь, – стонет Енджун, глухо ударившись о стену головой, – если ты сейчас же не трахнешь меня, я клянусь, что убью тебя.  Бомгю коротко смеется у его уха – он только этого приглашения и ждал – и входит под углом, за одно слитное движение до основания, заполняя Енджуна до самого края.