Чего ты ждёшь?

— Бей! Его толкают в железную стену бункера. Разбивает голову о неаккуратно выступающую часть, но все ещё сопротивляется — пытается схватить Вальдхара за руки или, наоборот, вырваться из его хватки, но тот всегда был сильнее. И сейчас — сильнее. — Убей меня! Удар кулаком в челость. И снова. Будто в попытках сломать что-то внутри Лололошки. Или себя. Скулы горят, кожа краснеет. У него тяжёлая рука. — Давай же, Лололошка! Лицо разбито в мясо, и, видимо, поэтому Вальдхар начинает бить ниже — в грудь, под ребра. Кажется, Лололошка слышит треск костей. Но уже не так больно. Не физически. Больно смотреть в лицо друга, искаженное ненавистью. Неприятно. Он же ничего не сделал. — Я знаю, ты хочешь этого. Всегда хотел! Хотел. Всего на секунду — чёртову секунду слабости, когда пролетела мысль о том, что больше не придётся постоянно присматривать за Вальдхаром, водить за руку, как ребенка, объяснять что надо делать, а чего — нет. Сейчас эта мысль приходит в голову снова. Опять. Опять. Опять. Ногой в живот и удар под колено. Лололошка валится на пол. Дыхание выбивает из лёгких, но он этого будто бы не ощущает. Боль отступила ещё на третьем сломанном ребре. Тело уже привыкло к постоянным ударам — или отключилось от них. Вальдхар прижимает рукой к полу горло Лололошки, случайно оставляя руки свободными. — Ну, чего же ты ждёшь? Чего он ждёт? Зелёный клинок как по привычке появляется в руке, и Лололошка вонзает его в спину Вальдхара. Машинально. Он этого хотел? Все случается так быстро. Так быстро. Так быстро… Дальше — только туман. Тело Вальдхара приходится тащить из бункера, а Лололошка чуть не забывает надеть скафандр. Вроде бы — могила, но где? Не найдёт. Поход в медкорпус. Добирается он на ватных ногах, спотыкаясь и падая, скользя по чужой крови. Доходит только через сутки или двое. Может, даже с помощью Лайи. Не помнит. А где Лайя? Он так давно её не видел, так давно не говорил ни с кем… Давно ли? Бункер. Светлое помещение медицинского блока. Твёрдые постели. Даже пол будет мягче — именно поэтому Лололошка на нем и сидит. Кровь в коридоре уже запеклась, вьелась в трещины — он не смеет её вытирать. Не может замаратся в ней ещё больше. Ощущение пустоты становится сильнее боли. Он опирается спиной на ножку кушетки, и та катится назад, Лололошка падает на спину. Вдруг он утрачивает способность дышать, словно его душат. Прижимают к полу. Внутри все ещё ворошат незажившую рану — рваную, кровотачащю, глубокую, после которой остаются ужасные шрамы, полностью меняющие, — в память о том дне… о том моменте, когда рухнуло все. Окончательно. Сколько времени не проходит, потолок бункера остаётся прежним — скучным, грязно-серым. Все ещё лежит на холодном полу, и кажется, что даже стены смотрят на него с сочувствием. Или отвращением. Эмоции металла сложно понять. Внутри всё сжато — боль, страх, отчаяние. Вина. Лайя, похоже, ушла. Просто исчезла, словно ветки, стертые Организацией. Сейчас зачем-то память воспроизводит их последнюю встречу — и правда после смерти… после убийства Вальдхара — её голос полный злобы и отвращения, что хочется закрыть уши руками, однако это не поможет. Он не вспомнит, что она говорила, но фраза «я не хочу иметь с тобой ничего общего. Ты — такой же» въелась намертво. И вот он снова остался один. Снова в этом забытом бункере, где каждая лампа, каждый болтик помнят ошибки. Его ошибки. Он давно перестал различать время — было ли это вчера или месяц назад? Всё смешивается: воспоминания о Вальдхаре, о Лайе, о том, что он сделал. Сам сделал — намеренно или случайно роли не играет. Это было неверно. Он не имел права. Он чувствует себя разбитым сосудом — трещины по всему телу. И душе. Запятноннной кровью и ненавистью, пропитанной насквозь виной и рассыпающейся на части душе. На горле опять чувствуются чужие руки и тихий, скрипящий голос Вальдхара. Лололошка медленно открывает глаза, но никого нет. Он уже это сделал — ничего не вернётся. Такие ошибки не исправляются, а время не стирает их из памяти. Они меняют все. Он пытается понять: почему всё так? Почему он оказался в этом кошмаре? Почему не может просто проснуться и забыть? Похоже, времени прошло достаточно, ведь Тадмавриэль бывал в бункере уже не раз. Вроде бы. И вот он снова. Пытается поговорить с Лололошкой, но, очевидно, что тот его не слушает. Не слышит ни слова. Он игнорирует его присутствие так же легко, как игнорирует собственные чувства. Сколько он пытается убедить себя, что внутри — пусто, нет ничего. Ведь это ничего намного лучше, чем буря сложных, смешанных эмоций. Он не отвечает на его слова, не реагирует на попытки поговорить. Для него это — просто шум. Ничего более. Но сейчас шум становится все громче. Громче. — Лололошка, у нас договор. И мне нужна твоя часть. Хват за грудки, за все ещё запачканную пылью и кровью кофту. От резкой смены положения Лололошка теряется в пространстве. В глазах рябит — увидеть что-то кроме металла потолка слишком ярко. Лололошка даже не поднимает головы. Тадмавриэль взрывается. Швыряет в стену. В другую. Словно безвольную игрушку. Лололошка не сопротивляется. Он совершенно неподвижен, позволяя ему делать что угодно. Он это заслуживает. Заслуживает за все — особенно за Вальдхара. Лололошка хочет, чтобы он понёс хоть какое-то наказание за содеянное. Тадмавриэль изо всех сил прижимает торс к стене одной рукой, другой — замахиваясь для очередного удара в надежде привести этот кусок овоща в чувства. На мгновение Лололошке кажется, что он снова услышит голос Вальдхара — полный ненависти, но родной, живой. Снова почувствует его руки на своей шее, на запястьях. Сжимающие до хруста, но тёплые, живые. Снова увидит его лицо, серо-зелёные глаза, горящие жаждой убийства, но яркие, живые. И он просто просто стоит там — без сопротивления, без слез или крика. Потому что не хочет снова совершить ошибку, потому что знает, что заслуживает этого. Но через пару часов Тадмавриэль уходит, понимая, что ничего не добьётся, и он вновь оказывается один: разбитый, опустошенный и без сил. Он знает — ничего уже не изменить. Все разрушено до основания.