Wrong/Неправильно

POV Вайолет       Я резко выпрямляюсь и ахаю.        Мои глаза обшаривают комнату, ища опасность, ожидая её. В моей руке кинжал, а другая рука завернута в одеяло, готовая отбросить его и сражаться.        Там ничего нет.        Ночь тихая. Лунный свет просачивается в моё окно. Для обычного человека всё хорошо.        Но что-то не так. Неуравновешенно.        Мне требуется целых три минуты, чтобы восстановить нормальное дыхание и полностью убедиться, что можно вернуться в постель. Я ослабляю хватку на кинжале, кладу его обратно под подушку и пытаюсь устроиться поудобнее. Я заставляю себя снова заснуть. Сейчас три часа ночи. Если повезёт, я смогу выкроить ещё как минимум два часа сна.        Кроме.        Что-то не так.        Я нутром это чувствую.        Я тянусь к связи, ищу.        «Спи», — раздаётся сладкий голос Андарны. — «Всё хорошо».         Я жду, надеясь услышать подтверждение и от Тейрна. Ничего не приходит, что само по себе является ответом. Если бы что-то было не так, он бы мне сказал.        Я ничего от него не слышу. И не ожидаю. Прошло три месяца с тех пор, как я узнала о предательстве Ксейдена. Я не видела его с тех пор — у меня нет выбора, — но я очень чётко обозначила свои границы, и они не включают в себя шёпот в моей голове. Полагаю, он заслуживает похвалы за то, что подчинился этой просьбе.        «А ты его видела?» — спрашивает Андарна.        Я хмурюсь, она не ошибается. Всякий раз, когда нам приходится быть в одном месте в одно и то же время, я отлично справляюсь с тем, чтобы избегать его. Даже когда я не хочу. Даже когда наши драконы сцеплены вместе. Даже когда я хочу забыть о его предательстве и броситься в его объятия. Это тяжело — любить кого-то так сильно и не доверять ему вообще. Поэтому я выставляю все свои щиты и избегаю его.        «Спи», — снова говорит Андарна. — «Скоро утро».        Я засыпаю, всё ещё не в силах избавиться от ощущения, что что-то не так.

***

      Мне необходимо сосредоточиться на Инструктаже. На этом занятии я узнаю ценную информацию, которую могу передать Бреннану и компании в Аретии. Я стала довольно искуссна в чтении между строк, в понимании того, что они на самом деле говорят, а что они вообще не говорят. Выдать информацию тому, кто, как предполагается, мертв, — это вызов, но я справляюсь с ним снова и снова.        За исключением сегодняшнего дня, я не могу держать свой разум запертым. Что-то похожее на свинец застряло в моём желудке. Оно было там с тех пор, как я проснулась прошлой ночью, становясь всё больше и тяжелее по мере того, как проходили первые двадцать четыре часа, а теперь ещё десять или около того. Я сижу и варюсь в этом, пытаясь найти источник своего беспокойства. Ксейден продолжает приходить мне на ум, но я отталкиваю эти мысли. Я изо всех сил стараюсь не думать о нём. Легче избегать его, чем решать боль между нами, особенно когда я здесь, а он на форпосте в нескольких часах лёта, и мы оба пытаемся поддерживать вид обычного ведения дел. Андарна продолжает заверять меня, но я замечаю, как всё изменилось с «всё хорошо» на «всё будет хорошо». Такое чувство, что она что-то знает или, по крайней мере, подозревает что-то, но по одной только драконьей причине она мне не говорит. Тейрн, с другой стороны, необычайно тих. Он здесь, вставляет свои обычные шутки и замечания, но не так часто и не так громко.        Что-то не так.        Я не заметила, что класс отпустили. Рианнон пришлось вывести меня из транса, нежно положив руку мне на плечо.        — Всё в порядке? — спрашивает она, когда я встаю, собираю вещи, и мы направляемся к следующему пункту назначения.        — Да… — Я поджимаю губы, а затем качаю головой. — Я не знаю.        — Что ты имеешь в виду? — Ридок по другую сторону от меня, мои две константы в этом хаосе, в котором я оказалась. Я постоянно думаю, стоит ли мне рассказать им о вейнителях и вивернах, о моём брате и Аретии, и о том, что на самом деле произошло между Ксейденом и мной. Кажется, никогда не наступает подходящее время, чтобы потрясти их мир так, как потрясли мой. Я хочу рассказать им. Я хочу, чтобы они знали, просто чтобы убедиться, что они смогут защитить себя, когда придёт время. Я хочу чувствовать себя менее одинокой во всём этом.        Я им доверяю, но не говорю.        Теперь я понимаю, почему Ксейден сделал свой выбор, по крайней мере. Трудно понять, что правильно, что неправильно, кому доверять, как ориентироваться в этой исключительно запутанной паутине. За исключением того, что я не сплю с Рианнон или Ридоком. И никто не говорит: «Я люблю тебя».        Хотя он никогда этого не делал.        — Я проснулась посреди ночи позапрошлой ночью, — делюсь я. — Резко подскочила в постели, клянусь, было что-то не так, приступ или что-то в этом роде. Мне было трудно снова заснуть, и с тех пор я не могу избавиться от этого чувства. Оно становится сильнее с каждым часом.        — Ты спросила драконов.        Это не вопрос. Рианнон знает, что я это сделала.        — Я уверен, что всё в порядке, — говорит Ридок, вечный оптимист. — Может быть, ты съела что-то странное, от этого у тебя несварение, и ты принимаешь это за беспокойство. Знаешь, ведь мы живем в самой спокойной обстановке.        — Мы ели одно и то же, — напоминает ему Рианнон, пока я фыркнула от нелепого предположения, что моя тревожность на самом деле просто еда, которая мне не подходит. — Если она чувствует себя странно, это не потому, что она съела что-то странное.       — Если драконы не беспокоятся, то и тебе не стоит беспокоиться, — определяет Ридок. — Они дадут тебе знать, если случится что-то тревожное.        Конечно, он прав. Мои драконы дали бы мне знать, если бы что-то было не так. Особенно Тейрн, он был немного более откровенен, чем обычно, после «предательства». Это знак того, насколько крепче стала наша связь, и как плохо он чувствует себя в своей собственной брюзгливой манере, что он имел какое-то отношение к тому, чтобы не сказать мне всю правду.         Я иду к лётному полю, когда голос Тейрна заполняет мои уши.        «Нам пора, Серебристая».        Я знаю этот тон. Это не тон «Мне нужно заняться этим со Сгаэль». Это тон «Нам нужно действовать сейчас».        — Куда? — спрашиваю я, без колебаний ускоряя шаг.        «В Аретию».        У меня перехватило дыхание.        Моё нутро, то самое нутро, которое знает, что что-то не так, знает, что это как-то связано с Ксейденом, что это всегда было связано с Ксейденом, и что причина, по которой Ксейден продолжает приходить мне на ум, заключается в том, что то, что связывает Ксейдена и меня, несмотря на наших драконов, пытается привлечь моё внимание.        «Он ранен?» — Я требую.        «Нет. Я объясню, как только мы поднимемся в воздух».        «Поторопитесь».        Этот второй голос, это одно слово, принадлежит Сгаэль. Одно слово, «поторопитесь», от дракона Ксейдена, отправляет меня в штопор. Ксейден, может, и не ранен, но что-то не так, и это нехорошо. Я едва успеваю сказать своим друзьям беглую ложь о том, что драконам нужно время вместе, прежде чем я оказываюсь в седле, а Тейрн в воздухе, Андарна рядом с нами.        «Начинай говорить», — требую я.        «Ксейден заболел. Вирус прошел по всей Аретии. Многие заболели, большинство выздоравливают в течение недели. У Ксейдена, похоже, более тяжелый случай, чем у большинства».        «Ты сказал, что он не пострадал!»        «Его не ранили. Он болен».        Тейрн придирается, и меня это не впечатлило.        «Ты мне чего-то не договариваешь», — вскипаю я.        «Я говорю тебе всё, что знаю. Клянусь».        «Сгаэль?» — пытаюсь я. — «Что он мне не говорит?» — Я понимаю, что не дождусь от неё ответа. Ксейден не единственный, кто молчал в моём сознании, но всё-таки слышу её голос в своей голове.        «Он не в порядке». — Её тон обеспокоенный. У меня сводит живот. — «Тебе следует быть там».        Мой мозг проигрывает худший сценарий. Тот, где Ксейден не справится, и все наши отношения, всадники, спаренные драконы и всё остальное, будет выброшено на ветер. Я не могу — не могу — позволить этому случиться. Я не могу жить в мире, где Ксейдена не существует, и это не имеет ничего общего с узами наших драконов и всё, что связано с узами между Ксейденом и мной, как бы они ни были сейчас изношены.        «Ты всегда была ему нужна, Серебристая». — Это снова Сгаэль. — «Он просто не знал на сколько».        Она больше ничего не говорит, и я не давлю, мои мысли слишком поглощены тем, чтобы добраться до Аретии, до Ксейдена. Тысяча вопросов роится, когда я думаю, что это за вирус, насколько он болен, как он на него влияет. — «Какого чёрта он вообще делает в Аретии?»       Я бросаю этот вопрос Тейрну и Сгаэль.        «Возглавляет революцию», — Тейрн отвечает, и я понимаю, что понятия не имею, чем на самом деле занимался Ксейден в последнее время, на этот раз не потому, что он мне не рассказал, а потому, что я ему не позволила.        «Он рисковал своей жизнью каждый день более шести лет», — говорит Сгаэль. — «Я не потеряю его из-за вируса».        Согласна. Я наклонилась пониже к шее Тейрна, заставляя его лететь быстрее. Нам нужно добраться до Аретии.        Пока не стало слишком поздно. 

***

      Это почти целый день полёта до Аретии, но Тейрн и Андарна выходят за свои и мои пределы. Мы отдыхаем минимально, летим изо всех сил. Мы прибываем в рекордное время, но это всё равно кажется вечностью. Я не уверена, приземлился ли Тейрн на самом деле, прежде чем я сваливаюсь с него; моя единственная цель — добраться до Ксейдена.         Бреннан там.        — Вайолет.       Несмотря на своё беспокойство, я останавливаюсь, чтобы крепко обнять Бреннана. Не каждый день брат, которого ты считала мёртвым, жив и здоров, и я не буду принимать этот дар как должное.        — Где он? — спрашиваю я, уже входя в дом и проходя по коридорам по направлению к его спальне.        — В своей комнате, — подтверждает Бреннан. — Тебе нужно будет носить маску, часто мыть руки. Этот вирус очень заразен. — И только тогда я понимаю, что на его носу и рту хирургическая маска. — Настолько заразен, что мне не стоило обнимать тебя, но…        Ну, он был мёртв, а теперь нет.        — Что это за вирус? — спрашиваю я. — И как Ксейден? Всё, что мне сказала Сгаэль, это что-то вроде «нехорошо», когда я спрашивала. Что с ним?        — По сути, это не более чем обычный сезонный вирус, — говорит он. — Он мутирует и меняется каждый сезон. В некоторые годы он мягче, в некоторые годы — жёстче. Этот год особенно суровый, особенно для людей здесь, у которых просто не было ресурсов, чтобы выработать иммунитет. — У меня снова сводит живот. Под «ресурсами» он имеет в виду основные человеческие потребности, такие как еда, жильё и средства гигиены, поскольку они пытаются восстановить то, что отняли моя мать и её армии. Моя вина огромна, как и мой гнев. — Большинство людей заболевают, падают на несколько дней и быстро приходят в себя. Некоторым, как Ксейдену, приходится тяжелее.        — Как он? — спрашиваю я снова. Тяжёлый вздох Бреннана говорит мне достаточно.        — Он был без сознания три дня. — Я издаю сдавленный звук. Это соответствует моим резким пробуждениям среди ночи. — Его температура не спадает. Я даю ему жидкости, лекарства. Он просто не реагирует. На данный момент всё, что мы можем сделать, это попытаться обеспечить ему комфорт и надеяться, что его организм сможет бороться с вирусом и выздороветь.        Мы доходим до его комнаты, и Бреннан заставляет меня сбавить шаг, заставляя меня надеть маску и вымыть руки, прежде чем он позволит мне войти. Он читает мне лекцию о том, что я уязвима из-за моего состояния, как он это называет, но он может идти к чёрту с этим предупреждением. Как только он убеждается, что я защищена, я прорываюсь через дверь.        Я резко останавливаюсь.        Это Ксейден в постели, но я не узнаю его, не таким. Он бледный и безжизненный. Нет никакого резкого ответа, даже нерешительного приветствия, которое он использует, когда наши пути пересекаются в эти дни, того, которое говорит, что он так боится сказать что-то не то, что он предпочёл бы вообще ничего не говорить, даже если это разрывает его изнутри, чтобы придерживаться границ, которые я установила. Поверьте мне, то немногое, что сказала мне Сгаэль, имеет прямое отношение к тому, как тяжело это было для Ксейдена, хотя он и был тем, кто стал причиной этого.       Ксейден там, но его нет, и скудный завтрак, который мне удалось съесть этим утром, пытается вернуться. Я проглатываю его и иду к нему.        — Ксейден.        Мой голос срывается, и слёзы наворачиваются на глаза. Я присаживаюсь на край его кровати, осторожно, словно малейшее нарушение может стать последним ударом. Я протягиваю руку, убираю с его лба волосы — немного длиннее, чем обычно, и, безусловно, спутанные. На ощупь он — как печь, но его кожа липкая, и я знаю, что эта двойственность нехороша. Он такой бледный, цвет словно выцвел. Он без рубашки, и его метка выделяется на фоне бледности, как и шрам, рассекающий его лоб.        Его щёки слишком впалые, круги под глазами, которые всегда там, потому что ему трудно спать, темнее, чем я когда-либо их видела. Он по-прежнему широкий и мускулистый, но он похудел. Незначительно, но достаточно, чтобы я знала, что это не из-за трёх дней, что он был без сознания. Андарна спрашивала, действительно ли я видела его, и я понимаю, что она на самом деле спрашивала — видела ли я Ксейдена, заметила ли трещины в его броне. Мне стыдно признаться, что я этого не сделала, что была слишком поглощена своей собственной болью, гневом и предательством, чтобы уделять много внимания его состоянию. Я поднимаю глаза на Бреннана, который стоит рядом.        — Что с ним? — требую я. — Я знаю, что он болен, но его физическое состояние — это не просто результат нескольких дней в этой постели.        Бреннан колеблется. Маска может скрывать большую часть моих черт, но мои глаза всё ещё способны посылать ему кричащее сообщение. Я хочу ответов, и он даст их мне.        — Он был… — Он ищет нужное слово. — Неумолимый. Он никогда не останавливался, Ви. Он постоянно в движении, организует следующую сделку, наблюдает за восстановлением, играет свою роль, чтобы сохранить наше прикрытие на его аванпосте. Мы прикрывали его, послали сообщение, что он заболел на задании и выздоравливает перед возвращением, но этот человек не отдыхает. — Он держит меня взглядом. — Как будто он боится, что если перестанет двигаться, то рухнет.        Я не могу сформулировать слова.        Я знаю, в глубине души, что Ксейден взял на себя тяжесть мира — даже больше, чем уже взял — ради меня. Из-за меня. Он сложный, напуганный, отчаявшийся и пытается сделать всё, что может, чтобы не подвести многих людей, которые на него полагаются.        Чтобы не подвести меня.        Он пытается доказать свою состоятельность не только мне, но и себе.        От всей этой несправедливости у меня закипает кровь и болит сердце.         — Могу ли я что-то сделать для него? — спрашиваю я. В какой-то момент моя рука нашла руку Ксейдена, и я переплела свои пальцы с его. Тот факт, что нет ответа, нет сгибания его пальцев вокруг моих, снова разбивает мне сердце.        — Просто посиди с ним, — говорит Бреннан. — Поговори с ним. Мы подумали, может быть, если ты будешь здесь, это как-то поможет.        Я слышу то, чего он не говорит.        Если я буду здесь, у меня будет возможность попрощаться, если случится худшее.        — Мне нужно проверить ещё несколько человек. Я вернусь примерно через час с его следующим курсом лекарств.        Тишина в комнате становится ужасной, как только он уходит. Я провожу несколько минут, наблюдая за подъемом и опусканием груди Ксейдена. Это происходит слишком редко. Я скольжу пальцами по его запястью, нащупываю пульс. Он слабый, но есть. Я чувствую себя совершенно беспомощной. Интересно, чувствовал ли он то же самое, все те разы, когда я была в постели с той или иной травмой? Я не знаю, как он это выдержал, ожидание и раздумья, а ведь я не была здесь и получаса.        Я клянусь заботиться о нем.        Именно это я и делала в ночь вызова на Военные игры, когда я сняла его с парапета и отвела в его комнату. Я собиралась позаботиться о нем, сделать для него то, что он делает для многих других, ценой его собственного благополучия. Потом всё развалилось, и Ксейден снова оказался предоставленным самому себе.        Уже нет.        Я нахожу мочалку и самую холодную воду, которая у меня есть. Я возвращаюсь к нему, протираю его лоб, щёки, шею. Охлаждаю его и мою его, как могу. Я снова смачиваю его, прохожусь по его груди, рукам. Я прослеживаю его реликвию мятежа, могу увидеть сто семь шрамов на его спине, не двигая его, чтобы посмотреть. Я знаю их так же хорошо, как и он. Он так молод, но он взял на себя ответственность кого-то намного старше, мудрее и опытнее. Это несправедливо, и чистая ненависть к моей матери и её режиму, и к тому, что она сделала, вела и скрывала, проносится сквозь меня. Я отталкиваю её. Будет время разобраться с ней, направить её во благо, на перемены. Прямо сейчас важен Ксейден.        — Ксейден, — говорю я тихим голосом. — Я здесь. — Кончиками моих пальцев прохожусь по его челюсти и губам, где я останавливаюсь, слишком долго жду, чтобы дуновение воздуха коснулось их. — Я позабочусь о тебе. Тебе станет лучше. — Ещё больше слёз на моих глазах. — Ты проснёшься, и мы во всём этом разберемся. Ты отсутствуешь слишком долго.        Он должен проснуться. Я не допущу другого варианта.        Я вычёсываю колтуны из его волос, прошу пакеты со льдом, если они у них есть, чтобы попытаться контролировать его температуру. Они могут раздобыть всего два. Я бы хотела, чтобы здесь был Ридок, чтобы он создал лед, чтобы помочь мне охладить его. Я использую то, что у меня есть, размещаю их на его теле в стратегических местах, чтобы попытаться помочь с лихорадкой.        Проходят часы.        Бреннан периодически приходит и уходит, принося лекарства, жидкости, всё, что, по его мнению, поможет. Он посылает кого-то с едой для меня, к которой я почти не прикасаюсь. Драконы в основном молчат. Сгаэль иногда спрашивает об обновлениях, но в остальном они оставляют нас в покое.        Я болтаю.        Я рассказываю Ксейдену обо всём, что происходит в Басгайте. Тривиальные вещи, например, кто с кем тусуется и что у нас было в меню на обед. Я рассказываю ему и о более серьёзных вещах. Как поживают первокурсники, сколько их умерло, кто производит на меня впечатление. Я хвастаюсь младшей сестрой Лиама, рассказываю ему о племяннике Рианнон и новостях, которые она получает из дома. Я обещаю ему, что не позволяю Дайну прикасаться ко мне, что я почти не разговариваю с ним, если могу. Я рассказываю ему о инструктаже, о драконах и последнем письме, которое я получила от сестры. Всем, что приходит мне в голову, я делюсь с ним.        И я постоянно напоминаю ему, что я здесь.        Появляется Боди, в маске и глазами полными беспокойства.        Я не спрашиваю, как он сюда попал или какую ложь ему сказали, чтобы замести следы, когда его кузен устраивается рядом с ним. Мне, возможно, впервые приходит в голову, что человек напротив меня — единственный кровный родственник Ксейдена, а Ксейден — это всё, что есть у Бодхи. Все остальные — не кровные родственники.        — Он упрямый осёл, — так Боди нарушает тишину. Я снова отрываю глаза от наблюдения за подъемами и падениями груди Ксейдена. Я начала считать его вдохи в минуту. Я не ченитель и не целитель, но я знаю, что число слишком мало. — Он начал кашлять несколько дней назад. Я сказал ему отдохнуть, выпить немного того, что давал Бреннан, и дать этому подействовать на его организм. Мир не перестанет вращаться, если он отдохнёт день или два. Но он отказался, и вот мы здесь.        — Расскажи мне, как прошли последние несколько месяцев, — прошу я. — Чем он занимался?        — Всем, — пожимает плечами Боди. Его черты лица встревожены и напряжены. «Всем» — тот же ответ, что дал Бреннан. — Он всегда делал всё, понимаешь? С тех пор, как его отец и моя мама... — Боди не может закончить предложение, но мне это и не нужно. — Он удвоил усилия с тех пор, как... — Он поднимает глаза, чтобы встретиться с моими.        — С тех пор, как я... — говорю я тихим голосом. Чувство вины настолько тяжелое, настолько подавляющее, что я хочу, чтобы оно похоронило меня. Я оглядываюсь на Ксейдена, протягиваю руку и снова провожу рукой по его волосам. — Кому ты пытаешься доказать, Ксейден?        — Самому себе, — отвечает за него Боди. — Он никогда не думал, что заслуживает тебя, Вайолет. Я думаю, он думает, что если он будет достаточно усердно работать, защищать достаточно людей, спасать достаточно жизней, помогать достаточно, он может однажды проснуться и, наконец, поверить, что он достоин счастья, которое он был так близок найти с тобой. За исключением того, как всё выглядит сейчас, я не знаю, будет ли этого когда-нибудь достаточно.        Я хочу кричать, пинаться, визжать и драться. Я хочу сломаться и плакать целый день. Я хочу поцеловать глупое лицо Ксейдена и заняться с ним любовью. Я хочу убежать далеко-далеко, позволить всему этому — абсолютно всему — стать чьей-то чужой проблемой. Это изматывает, хотеть так много вещей, которые конфликтуют друг с другом одновременно.         — Он когда-нибудь говорил тебе, что любит тебя? — спрашивает Боди с ноткой любопытства. Я качаю головой. Он никогда не говорил этих слов, и всё же я знаю, что он любит, я так же уверена в этом, как и в том, что люблю его. — Он потерял всех, кого любил, Вайолет. — Боди слегка качает головой. — Он самый сильный человек, которого я знаю, но он недостаточно силён, чтобы потерять тебя. Это не имеет никакого отношения к драконам.        Он не первый, кто говорит мне что-то подобное. Последние слова Лиама эхом отзываются в моей голове, и я сжимаю руку Ксейдена немного крепче.        Боди остаётся ещё немного, а затем я снова остаюсь наедине с Ксейденом. Я ничего не могу с собой поделать. Я проскальзываю в кровать рядом с ним, и его безжизненность сокрушает меня.        — Пожалуйста, Ксейден, — умоляю я. — Пожалуйста, проснись. Борись с этим. Открой глаза. Для меня. — Я подавляю рыдания. — Я люблю тебя, Ксейден. Пожалуйста, проснись.        Я прижимаюсь к его груди, закрываю глаза, представляю, что тепло его лихорадки — это всего лишь тепло его тела после того, как он занялся со мной любовью, и плачу, проваливаясь в беспокойный сон. 

***

POV Ксейден       Я на своём любимом холме. Тут тихо, спокойно. Я закрываю глаза, вдыхаю воздух, его безмятежность. Спасибо чёртовым Богам за немного тишины и покоя. Когда я открываю глаза, Лиам там.        Хм.        Ну, вот и всё.        — Похоже, я умер, да? — приветствую я его.        — Не совсем, — отвечает он. — У тебя есть счастье выбирать, остаться или уйти.        Я трачу некоторое время, чтобы осмотреть его. Он сильный, здоровый. Я киваю в знак одобрения.        — Ты хорошо выглядишь, — говорю я. — Это место тебе подходит.        — Ты выглядишь дерьмово, — парирует он с нахальной улыбкой.        — Ты встречающий комитет? — продолжаю я. — Есть ли маршрут? Повестка дня для того божества, которое мне предстоит убедить впустить меня туда, куда нам суждено отправиться после смерти?       В конце концов, не могу сказать, что я провёл много времени в храме.        — Скорее, я служу тебе резонатором, псевдотерапевтом, может быть, даже твоим сознанием, — отвечает Лиам. — Я же говорил тебе, Ксейден, ты можешь выбирать. Ты можешь остаться здесь или можешь решить проснуться к чертям и продолжить свой путь на земле.        Я взвешиваю свои шансы. Я всегда взвешиваю свои шансы.        — Кажется, здесь мирно, — уклончиво отвечаю я.        — Так и есть, — кивает Лиам. — Никаких войн, в которых нужно сражаться, никаких смертельно опасных заданий, которые нужно выполнить. Я целыми днями тусуюсь со своим драконом и не испытываю никаких страхов, никаких болей. Это не самое худшее.        Звучит чертовски заманчиво. Я так чертовски устал, и тишина здесь... Я мог бы это сделать. Возможно, даже заслуживаю этого.        — Конечно, — продолжает он, — Тебя там нет. — Он кивает в сторону чего-то, и я смотрю.        Я в тревоге отступаю назад.        Я наблюдаю за собой.        И Вайолет.        Я лежу в своей кровати, в одном шаге от того, чтобы за меня приняли любое решение, которое я якобы должен принять. Вайолет свернулась рядом со мной, ворочаясь в беспокойном сне. Я чувствую её страдания, её беспокойство. Желание подойти к ней, утешить её непреодолимо. Я делаю шаг вперед, чтобы сделать именно это.        Но я не могу.        Я пытаюсь снова, но не могу протянуть руку через это — это что, барьер? — чтобы прикоснуться к ней.        — Эта часть отстой, — добавляет Лиам позади меня. — Ты наблюдаешь за людьми, которых любишь и о которых заботишься, изо дня в день. Ты видишь, какие глупые решения они собираются принять, и не можешь их остановить. Ты не можешь праздновать с ними, когда происходят хорошие вещи. Ты не можешь утешить их, когда им больно. Это мучительно. Мне говорят, что я приспособлюсь, что в конце концов я начну игнорировать то, что происходит в мире живых, но я не думаю, что это произойдёт в ближайшее время. Я слишком сильно скучаю по этому.        Я не могу оторвать глаз от этой сцены. Я заставляю своё тело что-то сделать. Проснуться и обнять Вайолет, все её границы и правила, которым я так тщательно следовал, будут прокляты, но эта версия меня не двигается, и хотя я пытаюсь снова, эта версия меня не может ей помочь. Я смотрю на Лиама с паникой в ​​глазах.        — Ты скоро сможешь вернуться, — говорит он. — Твоё тело ждало, когда ты решишься, будешь ли ты сражаться или бежать, так сказать. Возвращайся, пробейся обратно в сознание, а затем пробейся обратно к Вайолет. Она там, Ксейден, и она не покидала тебя.        — Она пришла, — говорю я себе. Я думал, может, она меня больше не любит. Не после всего, через что я заставил её пройти, не после трёх месяцев почти безмолвного общения, не после трёх месяцев схождения с ума, пытаясь понять, как всё исправить, пока она так далеко, и физически, и эмоционально. Но она пришла. Что-то вроде надежды шевелится в моей груди, и я пытаюсь её заглушить, потому что надеяться слишком чертовски опасно.        — Конечно, любила, — говорит Лиам. — Она любит тебя, Ксейден. — Он удерживает мой взгляд, и как бы мне ни хотелось отвернуться, посмотреть на Вайолет, я не могу, не когда он смотрит на меня так, словно видит всё, что я когда-либо пытался скрыть. — Она любила тебя гораздо свободнее, чем ты любил её.        Чёрт, правда ранит.        Я люблю Вайолет всем, что у меня есть. Нет предела тому, что я сделаю для неё. Нет конца моей мучительной потребности в ней, всё время. Я не имею в виду физическую потребность в ней, хотя это, безусловно, бездонная яма. Это та потребность, которая идёт гораздо глубже, та, которую я не понимаю, которая пугает меня сверх меры. Такая потребность в ней имеет силу, способную уничтожить меня, хотя, полагаю, есть аргумент на столе, говорящий, что это уже произошло, учитывая слабое состояние моего — бодрствующего? — тела сейчас. Я бросился буквально на всё, чтобы попытаться заглушить это, попытаться не ползти к ней на коленях, умоляя о прощении, не нарушать её границ, чтобы дать ей пространство, о котором она просила, выжидая, пока я не сломаюсь и не пойду к ней, потому что я почти уверен, что сломаюсь первым.        Я старался не нуждаться в ней.        Я пытался не любить её.        Посмотрите на меня сейчас.        — А что, если я её потеряю? — спрашиваю я Лиама в уязвимый момент.        Он не отвечает. Вместо этого он улыбается мне.        — Я буду присматривать за тобой, Риорсон.        Он ускользает, но на его месте другая фигура. Мои колени почти подгибаются при его появлении.        — Папа.        — Сын.       Мой отец стоит передо мной, гордый, высокий и цельный, и маленький мальчик во мне хочет подбежать к нему. Я стою на месте, разинув рот, вместо этого глядя на него. Он улыбается, оглядывая меня.        — Ты вырос.       — Ты выглядишь так же.        Ещё более обезоруживающим, чем тот факт, что я разговариваю с моим мёртвым отцом, является тот факт, что он выглядит точно так же, как в день своей смерти. Он даже носит ту же одежду.        — Время останавливается, когда ты умираешь, — пожимает он плечами. Он бросает на меня долгий, задумчивый взгляд. — Я никогда не хотел, чтобы ты взвалил на себя это бремя.        — Кто-то должен был это сделать, — говорю я. — Для меня это было логичным выбором.        — Ты был слишком молод, — возражает он. — Ты слишком молод. — Он качает головой. — Я горжусь тобой.        Эмоции застревают в горле. Я чувствовал себя так же, когда Вайолет сказала мне, что тоже любит меня. Я люблю тебя и горжусь тобой. Две фразы, которые мне больше всего нужны от двух людей, которых я люблю больше всего, и я не чувствовал себя достойным их ни разу.        — Кажется, я трачу ужасно много времени на то, чтобы всё испортить, — говорю я. Я думаю о правде, которую я скрывал от Вайолет, о том, как долго держал её на расстоянии, о том, что я до сих пор не сказал ей слова «Я люблю тебя». Я думаю о людях, которых я не смог спасти, о жизнях, потерянных под моим надзором. Я не могу не думать, что, может быть, просто может быть, я мог бы сделать больше.        — Ты облажался, — говорит он мне. — Все люди совершают ошибки. Так же, как и драконы, хотя они никогда, никогда в этом не признаются. Но ты делаешь гораздо больше правильного, гораздо больше хорошего, и это главное. Ты храбрый и благородный, Ксейден. Это всё, о чём мы с твоей матерью могли бы просить тебя.        Я не могу не оглядеться, надеясь, что, может быть, увижу маму. Это же настоящий лихорадочный сон, в конце концов, так что, конечно, это возможно?        — Она не придёт, — говорит мой отец с улыбкой. — Она смирилась с тем, что не сможет помочь тебе, прикоснуться к тебе, взаимодействовать с тобой. Ей было бы слишком больно видеть тебя сейчас. Ты поймёшь это когда-нибудь, когда у тебя будут свои дети.        Свои собственные дети.        Я тщетно пытался не думать о той жизни, о той, где Вайолет и я действительно просыпаемся по утрам без угрозы смерти, нависшей над нашими головами, где нам не нужно бороться, ругаться и защищаться. Где, где-то в будущем, у нас будет своя семья, которую мы сможем вырастить в гораздо лучшем мире, дать им всё то, чего нам не дали. Я даже не знаю, хочет ли она такой жизни, а если нет, то меня это устраивает. Я дам ей всё, что она захочет, если только она выберет меня.        — Она хочет тебя.        Мой отец возвращает меня к реальности. У него понимающее выражение лица, и он, должно быть, умеет читать мои мысли.        — Она хочет тебя, — повторяет он. — Ты так много от неё скрывал, Ксейден. Не только правду о том, чем ты занимаешься. Она вообще знает твой любимый цвет? — Я ничего не говорю. — Твоей матери тяжело смотреть, но я не могу отвести взгляд, жду и наблюдаю, и хочу, чтобы ты просто впустил её, позволил ей быть там. Вайолет всегда хотела только узнать тебя, но ты так мало ей даёшь, даже если ты дал ей больше, чем кому-либо другому, даже Боди.        У меня такое чувство, будто я снова сижу за кухонным столом и меня ругают за бог знает какую провинность, когда мне ещё разрешали быть мальчиком, а мне ещё не пришлось стать мужчиной в тот самый момент, когда мой отец испустил последний вздох.        — Ты такой храбрый, Ксейден, — говорит он. — Так полон мужества и чести. Будь достаточно храбрым, чтобы позволить Вайолет увидеть твою уязвимость. Пусть она будет рядом, чтобы помочь облегчить твою ношу. Если ты не заметил, она вполне способна на это. — Я выдавливаю из себя полуулыбку.        — Она может надрать мне задницу, — говорю я.        — Она может, — соглашается он. — Возвращайся, Ксейден. Впусти Вайолет. Позволь людям заботиться о тебе так же, как ты заботишься о них. А затем позволь им помочь тебе положить конец этому конфликту, чтобы ты мог прожить жизнь, которую хочешь и заслуживаешь, а не ту, к которой тебя приговорили.        Я открываю рот, чтобы ответить, но его нет. Я оглядываюсь, ищу, ожидая, что появится кто-то ещё, кто скажет мне, как мне вернуться туда. Никто не приходит. Паника начинает клокотать в моей груди.       А что, если я здесь застряну?        А что, если именно здесь я проведу вечность?        Я не успел попрощаться. Ни с Вайолет, ни со Сгаэль. О боги, Вайолет! Что будет с ней, если я умру? С нашими драконами? Я всё ещё вижу Вайолет, свернувшуюся в моей постели, себя, не реагирующего, её, всё ещё ворочающуюся. Я снова тянусь, на всякий случай, но не могу дотянуться до неё. Я не могу этого допустить. Я не могу допустить, чтобы её жизнь, жизнь наших драконов закончилась из-за того, что я заболел. Я закрываю глаза и пытаюсь дышать. Мне нужно успокоиться. Если я собираюсь найти путь назад, мне нужно успокоиться. Мне нужно думать.        И вот я вернулся.        Я не в сознании. Но я в своём теле, впервые с тех пор, как я заболел, осознавая жизнь вокруг себя. Я чувствую вес Вайолет на своей груди, чувствую её движения. Я даже слышу её тихий всхлип. Я пытаюсь что-то сделать. Я пытаюсь открыть глаза или поднять руку или даже пошевелить пальцем, чтобы успокоить её, но ничего не происходит. Я чувствую, насколько я слаб, насколько тяжёлым ощущается моё тело, мой разум. Я пытаюсь вспомнить последнее, что я могу вспомнить. Это смутное воспоминание о размытом зрении и далёкий голос, который звучал как голос Сгаэль, говорящий мне, что мне нужна помощь.        «Командир крыла».        Сгаэль.       Облегчение, которое я чувствую от её эха в моём сознании, огромно. Она всё ещё называет меня «Командиром крыла», несмотря на то, что я покинул это Богом забытое место.        «Сгаэль», — я справляюсь.        «Добро пожаловать обратно. Отдохни пока. Пусть твоё тело восстановит часть того, что оно потеряло. Она тебя не покинет».        «Но я и так уже слишком долго тянул», — пытаюсь я возразить.        «Ты не можешь заботиться о ней — или о других — если ты не позаботишься о себе. Твоё тело, которое вот так отключается, — доказательство».        Она права.        «Ладно. Я отдохну».        Я не думаю, что у меня есть выбор.        Я проваливаюсь в — сон? Бессознательность? Я не знаю, что это, но всё снова затихает. Я не знаю, час, день или неделю спустя, но я возвращаюсь в то бодрствующее, но не совсем бодрствующее состояние от лёгкого, как перышко, прикосновения к моей щеке.        — Его лихорадка спала.        Вайолет. Она всё ещё здесь. Это её прикосновение. Я узнаю его где угодно.        — Это хорошо. — Бреннан. — Он тоже немного похорошел. Надеюсь, он уже поправляется.        Они делятся ещё несколькими наблюдениями о моём состоянии, и я полон решимости не разочаровать надежду, которую слышу в тоне Вайолет. Она хочет, чтобы я проснулся, а я уже достаточно её подвёл. Я думаю на мгновение о том, чтобы попробовать ментальную связь между нами, но воздерживаюсь. Она просила меня не лезть в её мысли, и хотя она здесь, хотя она касается меня так, словно всё ещё любит, я не собираюсь рисковать.        Эгоистично, я не хочу, чтобы первые слова, которыми мы обменялись с тех пор, были о том, как я сошёл с ума. Я хочу сказать их ей, глядя ей в глаза.        — Ксейден. — Она звучит устало. Она спит? Она заботится о себе? Вероятно, нет. Мне придётся это проверить. Я слышу, как Сгаэль предупреждает меня, что забота обо всех остальных привела меня в эту ситуацию, но я игнорирую её, потому что Вайолет — это не все остальные. Вайолет — та, кого я всегда буду ставить выше всех остальных и особенно себя. — Твоя лихорадка спала. Это хорошо. Это значит, что твоё тело сопротивляется. — Она откидывает мои волосы назад, и, боги, её прикосновение невероятно. — Я хочу, чтобы ты отдохнул, но я также хочу увидеть твои глаза. Я скучаю по золотым крапинкам в них.        Если она захочет увидеть мои глаза, я их открою.        Я сделаю для неё всё, что угодно.       Это больше работы, чем я ожидал, чтобы быть такой простой задачей, но мне удаётся моргнуть, открыв глаза. Но так ярко, и мне приходится зажмуриваться, чтобы заблокировать свет. Я рискую заглянуть через них, когда Вайолет ахает:        — Ты проснулся!        Её рука на моей щеке. Я заставляю свои напряжённые мышцы шеи работать достаточно, чтобы позволить мне наклониться к её прикосновению, совсем немного.        — Ви… — Я пытаюсь. Горло пересохло. Больше ничего не выходит.        — Тсс, — успокаивает она. Я открываю глаза немного шире, и это того стоит. Она здесь, во плоти, рядом со мной, слёзы на глазах и облегчение на её лице. Я пытаюсь поднять руку, чтобы прикоснуться к ней, но моя рука слишком тяжёла. — Отдохни, Ксейден.        — Ви… Мне…        Мне нужно рассказать ей... Всё. Так много всего. Мне нужно, чтобы она знала... Мне нужно объяснить... Было время, когда мне было четыре года, и я упал с дерева, сломал руку. Когда я порезался, когда мне было восемь, и мне пришлось накладывать швы. А потом мы с Боди попали в беду из-за того, что разбили вазу, когда боролись... Мне нужно рассказать ей обо всём этом, обо всём, что я делал здесь, когда был ребёнком и свободным от бремени и шрамов, которые я несу.        Я должен рассказать ей о первой встрече с Бреннаном, о первом разговоре с ним о ней, о том, как я был готов её ненавидеть, несмотря на то, что говорил ему, что буду следить за ней. Потом я увидел её, и я совершенно не ненавидел её, и я подумал о том, чтобы послать свои тени, чтобы помочь ей на парапете. Я когда-нибудь говорил ей, как сексуально, по-моему, было то, что она бросала в меня кинжалы? Или как было жарко — каким собственническим я себя чувствовал — когда она стояла в строю в моей лётной куртке? Я знаю, что не сказал ей, что мне пришлось встать с кровати и спать в кресле в ту первую ночь после того, как она оставила меня в Аретии, потому что мои простыни пахли ею, и я не мог с этим справиться. Я должен рассказать ей всё.        Я должен сказать ей, что люблю её.        Если я больше ничего ей не скажу, мне придется сказать ей, что я её люблю.        — Воды, — решает она. Она отходит от меня, и хотя я знаю, что она всё ещё в моей комнате, хотя я знаю, что она вернётся, я чувствую панику. Это самая срочная вещь в мире — рассказать ей всё, что я могу ей сказать. Я покончил со стенами, бронёй и щитами. Я покончил с попытками быть крутым, когда дело касается её. Я потерял все заботы, и меня вполне устраивает отчаянно нуждаться в её внимании.       — Вот, выпей это. — Она снова рядом со мной, и в моей груди разливается облегчение. Я позволяю ей помочь мне встать — у меня нет выбора, я так слаб, а моё тело так затекло, — и первый вкус воды на моем языке вызывает жажду, как ничто другое. Я выпиваю стакан, затем ещё один, прежде чем она опускает меня обратно на простыни.        — Вайолет.        Ладно, это было проще. Но я устал. Так устал. Как я могу быть уставшим, если я только что проснулся от… Как долго я был без сознания?        «Почти неделю», — подсказывает Сгаэль.        Неделю? Как они скрывают моё отсутствие? Как они скрывают отсутствие Вайолет? А как насчёт... Мы... Они... Вопросы обрушиваются на меня с силой и быстротой обо всём, чем я занимался, когда меня настиг вирус.        «Усвой урок, Командир крыла».        Правильно. Урок. Пусть другие помогут.       Я в процессе работы.        — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Вайолет, поправляя вокруг меня одеяла. Её рука касается моего лба. — Твоя лихорадка наконец-то спала, и ты впервые за несколько дней прохладный на ощупь. Это хорошо. Ты, наверное, очень слаб?        — Я в порядке…       Взгляд, который она мне бросает, сообщает мне то, что я уже знаю. Я не в порядке, и она это знает.        — Тебе нужно отдохнуть. — Отдых? Я лежу в этой проклятой кровати уже неделю. Мне так много нужно сказать. Я могу сидеть в этой кровати и говорить. Я открываю рот, чтобы сделать именно это. — Позже, — она заставляет меня замолчать, приложив палец к моим губам. — Что бы это ни было, позже. Ты едва можешь держать глаза открытыми.        Ещё одно справедливое замечание.        — Я не…       — Тсс, — успокаивает она. Её рука скользит по моим волосам, и я закрываю глаза, потому что это так приятно, и я так сильно изголодался по прикосновениям. — Всё в порядке, Ксейден. Отдыхай. Я буду здесь.        Мои веки тяжелеют. Я не могу долго бодрствовать. Но мне нужно прикоснуться к ней. Я хочу поднять руку, и о чудо из чудес, она поднимается. Она замечает это и обхватывает своей маленькой рукой мою. Другая её рука остаётся в моих волосах.        — Останься, — прошу я.        — Я никуда не уйду, — обещает она. — Я здесь, Ксейден. Я буду здесь, когда ты проснёшься.        И только после того, как она скрепила это обещание прикосновением губ к моему лбу, я позволил себе снова уснуть.        Когда я снова просыпаюсь, я чувствую себя сильнее. Не совсем отдохнувшим, но как будто мне действительно становится лучше. Вайолет здесь, как и обещала. Она переоделась в чистую одежду, приняла душ. Я предполагаю, что это был Бреннан, заставивший её позаботиться о себе, пока она заботится обо мне. Маска, которую она носила, исчезла, и я полагаю, это означает, что я больше не считаюсь заразным.        Она заботится обо мне.        Точно так же, как она хотела сделать до того, как узнала о моём обмане.        — Ксейден. — Она передвигается так, чтобы устроиться на краю моей кровати. На этот раз мне легче поднять руку. Я беру её за руку, переплетаю свои пальцы с её пальцами. Но я нервничаю. Я намерен рассказать ей всё, и я знаю, что, когда я это сделаю, это всё изменит. Я надеюсь, что это будет к лучшему, но всё равно — я боюсь. — Ты выглядишь лучше.        — Я чувствую себя лучше, — киваю я. Потому что так и есть. Я всё ещё немного слаб, и моё тело всё ещё кажется слишком тяжёлым, но я могу сесть самостоятельно, взять её за руку и, я готовлюсь, поговорить. Кроме того, я иссушен. Я заставляю себя сделать что-то неслыханное для меня: попросить то, что мне нужно. — Есть ли... Можно мне... Воды?       Вайолет улыбается мне, словно понимает, насколько сложной для меня была даже эта простая просьба.        — Я принесу тебе воды. — Она встаёт, чтобы подойти к кувшину в другом конце комнаты, но я не отпускаю её руки. Она улыбается мне. — Тебе придётся отпустить мою руку, если ты хочешь стакан воды.        Я, конечно, взвешиваю свои шансы. Мне нужна вода. Я обезвожен, и мне нужно произнести чертовски сложную речь. Мне нужна жидкость. Но если я отпущу её руку…          — Я никуда не уйду, Ксейден, — обещает она. Я киваю и отпускаю её, но не спускаю с неё глаз, пока она пересекает комнату, наливает стакан и тут же возвращается. Она протягивает мне стакан, но держит руку на весу, на случай, если мне понадобится помощь. Я справляюсь сам, это огромное улучшение с тех пор, как…        — Сколько времени я был без сознания на этот раз? — спрашиваю я.        — Несколько часов, — говорит она. — Уже скоро ужин. — Она наклоняет голову, разглядывая меня. — Ты голоден? Тебе нужно что-нибудь съесть. — Тут я понимаю, что умираю с голоду, но еда только продлит ожидание моей речи. — Я велю принести бульона, — решает она. — Я пока не уверена, что ты сможешь переварить что-то более тяжёлое.        — Прежде чем ты это сделаешь… — Моя рука снова в её руке. Я не уверен, взял ли я её руку или она взяла мою, но я не жалуюсь. Я делаю глубокий вдох. — Мне нужно сказать тебе — так много вещей. Ты можешь не захотеть услышать, но мне нужно их сказать. Я знаю, что я просил тебя о многом в прошлом и, возможно, не заслуживаю этого, но, пожалуйста, Вайолет, сделай мне одолжение и выслушай.        — Я слушаю, — тихо говорит она. Я киваю, делаю ещё один вдох и напоминаю себе, что это единственный путь вперёд.        Я начинаю говорить. 

***

POV Вайолет       Ксейден говорит почти без остановки уже почти два часа. Он прерывается достаточно надолго, чтобы отхлебнуть воды, которую я ему дважды наливала, а затем продолжает. Я сижу на краю его кровати, слушаю, впитываю всё, пью информацию, льющуюся из него, как будто я та, кто иссушена и отчаянно нуждается в пище.        Он мне всё рассказал.        Или так кажется.        Сначала я подумала, что это какая-то мания, вызванная лихорадкой, или даже повреждение мозга. Он начал рассказывать о своём детстве, где он родился, как он рос. Истории о сломанных руках, о том, как ему накладывали швы, и о разбитых вазах, большинство из которых произошло в этой самой крепости. Он рассказывал истории о том, как он был маленьким мальчиком, о своих родителях, о том, как он понял, что делает его отец. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять: Ксейден впускает меня. Он действительно позволяет мне увидеть его, позволяет мне узнать его. Я не перебиваю, не задаю вопросов, хотя я составляю длинный список вопросов, к которым нужно вернуться. Для него важно делиться всем этим, и это всё, что я отчаянно хотела узнать до того, как всё пошло к чёрту. Я не буду прерывать вопросами, не теперь, когда он позволил себе сломать замок, держащий всё это внутри.        Его глаза становятся затравленными, когда он говорит о революции, о тех последних днях, о дне, когда умерла его мать, а затем и отец. Он рассказывает мне о шрамах, о том, что заставило его стать тем, кто торговался за других, что подтолкнуло его вперёд в последующие годы. Он рассказывает мне, почему он что-то скрывал от меня, выражает своё сожаление, подробно рассказывает мне обо всех случаях, когда он почти сказал правду, а затем почему он этого не сделал.        Он никогда не отпускал мою руку.        Он останавливается, чтобы ещё раз попробовать воды, затем удерживает мой взгляд, наполняя лёгкие воздухом и выдыхая. Я напрягаюсь, готовясь ко всему, что будет дальше.        — Я люблю тебя, Вайолет.        Я втягиваю воздух. Я знаю, что он это делает, но слышать это? Особенно сейчас, после того, как он рассказал мне столько правды? Впустить меня, когда я его практически умоляла об этом несколько месяцев назад? Это подавляет, в лучшем смысле.        — Я люблю тебя, — снова говорит он. — Я был влюблён в тебя уже, ну, вечность, на самом деле, потому что я думаю, что это всегда была ты, даже до того, как я встретил тебя. Бреннан всё время говорил о тебе, а потом я увидел, как ты собираешься пройти по парапету, и я уже был влюблён в тебя, даже если я не знал, что означало то нарастающее чувство в глубине моего живота, которое я испытываю всякий раз, когда смотрю на тебя.        — Это пугает меня, — продолжает он. Он оголён и сломан. Плотина, за которой он так долго копил все свои эмоции, прорвалась, и я не думаю, что он мог бы остановить свои признания, даже если бы захотел, теперь, когда у них есть место, чтобы рухнуть. — Я люблю тебя, и я нуждаюсь в тебе, и это пугает меня. Потребность в тебе пугает меня. — Я знаю, что это так. Я слышу это в его голосе, вижу это в его действиях. — Я пытался сопротивляться тебе. Я говорил себе, что защищаю тебя, оберегаю от опасности, когда на самом деле я защищал себя. Делал это дерьмово, но всё равно старался.        Он смотрит на наши сцепленные руки, затем снова поднимает взгляд на меня. Нет никаких стен, никаких щитов, никаких полуправд. Только он, уязвимый и честный.        — Я потерял всех, кого когда-либо любил, Вайолет.        Моя собственная плотина тогда прорывается. Мои слёзы текут. Это несправедливо, потеря, которую он понёс, то, что отняла у него моя собственная мать, земли, которые я думала, что буду защищать и сохранять. Он протягивает свободную руку, смахивает несколько слезинок.        — Моя мама, мой папа. Так много друзей. Лиам. — Он качает головой, не сводя с меня глаз. — Я чертовски измотал себя за последние несколько месяцев, пытаясь отвлечься от того, как больно было потерять и тебя. Я знаю, что это моя вина. Я знаю, что сделал выбор, который привёл нас к краху. Но ты всё ещё была жива, и этого было достаточно. Этого должно было быть достаточно. — Он закусывает губу, и это движение настолько не похоже на Ксейдена, что я не думаю, что когда-нибудь забуду его. Он не нервный человек. Но сейчас он определённо такой. Всё это даётся ему легко, и это заставляет меня любить его ещё больше. — Я боялся любить. Боялся нуждаться в тебе. Я всё ещё боюсь, учитывая все обстоятельства. Но любить тебя, нуждаться в тебе? У меня нет выбора в этом вопросе. Это не имеет ничего общего со связанными драконами или чем-то ещё. Это ты. Я люблю тебя. Мне нужна ты. И я больше не хочу быть без тебя. Я не могу этого выносить.        Он наконец замолчал. Он тяжело дышит, выглядит испуганным, что я собираюсь отвернуться от его «Я люблю тебя». Но я не могу. Я понимаю его страх, его потребность. Я тоже чувствую это. Вместо этого я ничего не говорю. Я двигаюсь, и в первые мгновения движения Ксейден хватает меня за руку, чтобы удержать рядом с собой.        — Вайолет… Пожалуйста, не надо…        Его отчаянное дыхание сменяется вздохом облегчения, когда я забираюсь к нему в постель. Он двигается, чтобы обнять меня, но я качаю головой и меняю курс. Я собираюсь утешить его. Он вырвал своё сердце и вручил его мне, и я собираюсь защитить его. Требуется некоторое маневрирование — он становится сильнее, и, несмотря на его открытую уязвимость, его инстинкт всё ещё хочет быть защитником, утешителем — но мне удаётся подвинуть нас так, чтобы он положил голову мне на грудь, и я держу его, давая ему понять, что он не должен быть таким всё время. Не со мной.        Мы оба некоторое время молчим. Он выговорился, и я всё это перевариваю. Я провожу рукой по его волосам и потираю его спину маленькими, успокаивающими кругами. Я касаюсь каждого из этих ста семи шрамов, прослеживаю его реликвию от Сгаэль. Я использую своё прикосновение, чтобы дать ему знать, что я вижу его, что я с ним.        — Я скучала по тебе, — наконец говорю я. — Мне нужно было время, чтобы со всем этим разобраться, но я скучала по тебе.        — Я скучаю по тебе, — говорит он. Он не использует прошедшее время, он остаётся в настоящем. — Даже не физически. Это ты. Я скучаю по тебе.       — Я знаю, — киваю я, потому что я тоже это чувствую. Какими бы прекрасными ни были наши физические отношения, мне не хватало Ксейдена. — Всё, во что я верила, всё, что я знала как правду, было ложью, Ксейден. Я имею в виду не только нас. Я имею в виду мою мать, её убеждения, Наварру, восстание. Моего брата. Всё это — ложь или упущение. Мне нужно было время, чтобы разобраться во всём этом. Я всё ещё разбираюсь с этим, если говорить правду.        — Ты всё ещё мне не доверяешь.        Он говорит это как простой факт. Он не злится и не расстраивается. Он просто признаёт правду.        — Я доверяю тебе свою жизнь, — поправляю я. — Я близка к тому, чтобы снова доверить тебе своё сердце. Я никогда не переставала любить тебя, Ксейден. — Я целую его в лоб. Это интимно и мило, и я слышу, как у него перехватывает дыхание от этого жеста. Я также чувствую, как часть моего остаточного сопротивления позволить ему вернуться тает. — Мы поговорим о том, что ты не заботишься о себе, когда почувствуешь себя немного лучше.        — Я пытался быть самодостаточным, — говорит он, как и предсказывал Боди.        — Тебя достаточно, Ксейден, — говорю я ему с убеждением. — Тебя достаточно, и тебе не нужно пытаться быть всем. Эта война уже не только твоя.        Он зарывается лицом в изгиб моей шеи и вдыхает мой запах.        — Я люблю тебя, Вайолет.        — Я люблю тебя, Ксейден.        — Я имел в виду то, что сказал тогда, — продолжает он. — Ты отдала мне своё сердце. Я сохраню его.        — Оно твоё, оставь его себе. — Он немного кашляет, и я вспоминаю, что он был болен. — Еда, — решаю я. — Тебе нужно что-нибудь съесть, а потом тебе нужно отдохнуть.        — Можем ли мы остаться так ещё немного? — просит он. — Отдых сейчас, потом еда.        Как я могу сказать «нет»?        Я оставила его лежать так ещё час, никто из нас не разговаривал много, оба находили утешение друг в друге. Наконец, я решила, что он просто должен есть, и ему принесли вышеупомянутый бульон. Аппетита у него всё ещё нет, но он выпивает большую его часть, достаточно, чтобы я была довольна, чтобы Бреннан был доволен его прогрессом. Он пытается сопротивляться дополнительным методам лечения, но Бреннан настаивает, и я принимаю сторону Бреннана, и Ксейден не собирается говорить мне «нет».        Мы продолжаем говорить. Он делится сном или видением — он не совсем уверен, что это было, — когда он был без сознания, когда навещал Лиама, своего отца. Это звучит так реально, что я надеюсь, несмотря на то, что это означает, как близко Ксейден должен был быть к смерти в то время, что это реально, хотя бы ради него, потому что, кажется, это было катализатором, чтобы разрушить его стены. Он становится сонным, всё ещё слабым от вируса, и я остаюсь с ним, пока он спит, и даже получаю несколько хороших часов сама. Я не спала пару часов, когда он наконец моргает, открывая глаза. Ему требуется мгновение, чтобы привыкнуть к утреннему свету, затем он замечает меня и улыбается. Это незащищённая улыбка, которую так мало людей видят.        — Вайолет.        — Ксейден.        Он опускает голову, и я знаю, о чём он просит, что он даёт мне выбор: двигаться ли нам в этом направлении вперёд. Я целую его в губы — короткий, сладкий поцелуй, полный смысла. Пройдёт немного больше времени, прежде чем я буду готова возобновить наши физические отношения в полном объёме, но я не думаю, что его это волнует. Я думаю, как и мне, ему достаточно иметь меня.        И это хорошо, потому что я собираюсь предложить ему нечто такое, что перевернёт его мир.        — Ксейден, я тут подумала…       — Вайолет, нет, — качает он головой. — Нет. Мы не собираемся снова быть порознь, не после вчерашнего…       — Ксейден. — Я положила руку ему на грудь, чтобы успокоить. — Ты и я? Мы вместе. Мы разбираемся во всём, восстанавливаем доверие, но мы вместе. Не полностью. По крайней мере, в физическом плане.        — Ты не передумала? — уточняет он.        — Я не передумала. — Я доказываю это ещё одним поцелуем, в котором больше страсти, чем в предыдущий вечер. Он отвечает тем же. — Тебе уже лучше?        — Значительно. — Его глаза сверкают, и я с таким облегчением вижу эти золотые крапинки. — О чём ты думаешь, Вайоленс?        «Я думаю», — я начинаю снова, на этот раз используя нашу ментальную связь. Только тогда я понимаю, что наши драконы были тише, чем обычно. Я слышала Тейрна всего несколько раз за последние двадцать четыре часа, и меньше от Андарны. На этот раз назойливое трио даёт нам немного времени, чтобы разобраться в этом. Я вижу, как глаза Ксейдена расширяются, когда он понимает, что я открыла ему этот путь обратно.        «Продолжай». — Он ухмыляется. — «Мне нравится снова оказаться в твоей голове».        «Разыграй свои карты правильно, и ты можешь вернуться в мою постель достаточно скоро». — Мне нужно быть серьёзной, и нам нужно не торопиться, но он — это он, а я — это я, и я ничего не могу с собой поделать.        «Я планирую это».        Он тоже ничего не может с собой поделать.        — Я думаю, — говорю я во второй раз. Я смотрю ему в глаза, с нетерпением ожидая ответа. — Думаю, пора.        — Пора для чего? — спрашивает он.        Я делаю глубокий вдох.        — Пора объявить о революции во всеуслышанье. 

***

POV Ксейден       Басгиат готовит нас к битве. Он учит нас стратегии, укрепляет вашу силу, вашу стойкость, вашу храбрость. Это путь к нашим драконам, к нашим силам, к тому, чтобы стать оружием для защиты. Это иронично, на самом деле, или, возможно, поэтично, что то, чему мы научились в Басгиате, использовать против тех самых земель — в большей степени против руководства — которые он обуславливает нас защищать.        Но Басгиат не готовит вас к другим частям войны, на самом деле. Он не готовит вас к потерям, страданиям, боли. Это всё теория, пока вы не окажетесь в ней, не встретитесь с ней, не испытаете её. Смерть на войне — это не то же самое, что смерть в стенах школы. Она более жестокая, более реальна. Ближе.        Басгиат не учит тебя доверять, любить. Это всё на тебе. Ты должен найти в себе силы пойти на эти риски, возможно, более страшные, чем любой военный маневр, впустить кого-то ещё, позволить им увидеть тебя, со всеми твоими шрамами и ошибками, и верить, что они всё равно будут любить тебя. Верить, что когда они говорят, что прикроют твою спину, они действительно это имеют в виду.         Ничто не готовит вас к моментам, когда вам придётся отпустить единственную руку, которую вы хотите держать, и поверить, что они могут позаботиться о себе, что они вернутся к вам целыми и невредимыми, когда всё это будет сказано и сделано. Нет никакой подготовки к той части битвы, где вам придётся отстраниться от того, как сильно вы заботитесь, как сильно вы чувствуете отдельные души, которые ищут у вас указаний, чтобы возглавить армию. Нет никаких указаний о том, как справиться с крахом эмоций, когда, наконец, нет ничего, кроме дыма и разрушений, но там, идёт через это, избитый и в синяках, но живой и гордый человек, о котором вы каким-то образом не позволяли себе думать часами, и единственное беспокойство, которое у вас было с тех пор, как вы отпустили её тем утром. Вы можете учиться, готовиться, строить планы и замышлять, но всё это не имеет значения, когда вы в гуще событий, и всё это происходит на самом деле.       Ничто не подготовит вас к тому моменту, когда акушерка впервые положит вам на руки вашего новорожденного ребёнка.        Любовь, гордость, первобытное желание защитить — всё это одновременно охватывает меня, когда я наслаждаюсь извивающимся младенцем у себя на руках.        Моя дочь.        Моя дочь.        «Она идеальна», — шепчет Сгаэль самым мягким тоном, который я когда-либо слышал от неё.        «Идеальна», — эхом отзывается Тейрн. По крайней мере, я думаю, что это Тейрн. «Мягкий» — не то слово, которое я бы использовал для него, но, держа эту крошечную — идеальную — девочку, я понимаю. Я тоже лужа. Я сморгиваю влагу, скапливающуюся в моих глазах, чтобы ясно её увидеть. Она миниатюрная, как Вайолет, но похожа на меня: мои тёмные волосы, загорелая кожа. Её глаза открыты и смотрят на меня, и они карие, как у её матери.        «Хорошенькая», — подхватывает Андарана, но я перестал слушать это назойливое трио.        Я не могу оторвать взгляд.        — Она идеальна, не правда ли? — раздаётся мягкий, измученный голос Вайолет. Только она может заставить меня оторвать взгляд от ребёнка на моих руках. Я встречаюсь с ней взглядом, и оказывается, что я могу любить её ещё больше, чем когда проснулся сегодня утром. Или, ну, вчера утром. Она рожала несколько часов, и никто из нас не спал.        — Она — всё, — говорю я грубым голосом. Я, чёрт возьми, могу заплакать. Я плакал, когда услышал её первые в жизни крики. — Ты так хорошо справилась, Риорсон.        Улыбка Вайолет освещает тускло освещённую комнату, и я влюбляюсь в неё ещё сильнее.         Моя жена.        Мать моего ребенка.        Мой партнер абсолютно во всех аспектах жизни, которую мы строим.        Я возвращаю свой взгляд к моей маленькой девочке и продолжаю её разглядывать, пока акушерка что-то говорит Вайолет и выходит из комнаты, оставляя нас одних, семью — семью — из трёх человек, впервые. Моя дочь и я снова встречаемся взглядами, и я знаю.        Я знаю.        — Лила.        Я отвожу взгляд от неё, чтобы снова обратить его на Вайолет. Я вижу в её отражении, что она тоже знает.        — Как Лиам, — кивает она с той же мягкой улыбкой.        — И Мира.        Тяжёлая тишина опускается на нас, когда измученные глаза Вайолет наполняются слезами при упоминании её сестры, храброй до конца. Я обязан Мире всем. Без её самоотверженности, без её печати, без любви к её брату и сестре, которую их мать недооценила, у меня не было бы этого момента. Мира отдала свою жизнь, чтобы многие из нас могли жить.        Чтобы её сестра и её брат, а в свою очередь, я и эта маленькая девочка смогли жить.        — Поднеси её ко мне? — просит Вайолет.       — У тебя был шанс, Риорсон, — шучу я, делая самые осторожные шаги в своей жизни к ней. Это пять шагов, может быть, шесть, но я несу драгоценный груз. Я не был таким осторожным, когда впервые пересёк парапет в качестве кандидата без полномочий и всё, что нужно было доказать. Даже сейчас я позволяю своим теням змеиться вокруг меня, готовым действовать, если я оступлюсь. Вайолет закатывает глаза.        — Уже слишком опекаешь, — шутит она, протягивая руки. Я понимаю, насколько Лила маленькая, когда осторожно отодвигаю её от безопасной колыбели, в которой я держал её у своей груди. Одна моя рука держит её голову и половину верхней части тела. Другой достаточно, чтобы держать остальную часть её тела. Я помещаю её на руки матери — возможно, единственное место, более безопасное, чем моё, — и отступаю.        Я не могу дышать.        Это первый раз, когда я по-настоящему вижу, как Вайолет держит нашу дочь. Лила с криком появилась на свет и была немедленно помещена в ожидающие её руки Вайолет, и в хаосе этого момента — потому что роды, по сути, хаотичны — моими единственными мыслями было убедиться, что и мать, и ребёнок в безопасности и здоровы, а затем я пытался осознать тот факт, что ребёнок, которого мы ждали, здесь, живой, здоровый и сосёт грудь своей матери, пока я вытирал слёзы.        Теперь я смотрю, как моя жена держит нашу дочь.        Эти двое — мои.        Какого чёрта я сделал, чтобы заслужить их, я никогда не узнаю. Я больше не задаюсь этим вопросом.        Я также не могу вынести разлуки с ними.        Я осторожен, когда присоединяюсь к Вайолет на кровати. Я обнимаю её, и она наклоняется ко мне, когда я прислоняю нас к стене подушек позади нас.        Теперь я муж и отец.        И комендант, и дипломат, и посредник, и финансовый консультант, и целый ряд других званий, ни одно из которых сейчас не имеет для меня значения, потому что я муж и отец.        Я затронул тему брака в самом начале, через несколько дней после того, как восстание вышло на поверхность. В тот момент это было немного дико, но я думал о том, как будет выглядеть будущее, и мечтал о жизни с Вайолет всякий раз, когда мне позволяли незащищённые моменты. Мне нужно было это обещание жизни с ней, чтобы я двигался вперёд, когда всё было особенно мрачно, и она призналась, что чувствует то же самое, что хочет выйти замуж, когда всё это закончится. Это напомнило мне, что она планировала более тихую, безопасную жизнь, жизнь, в которой она, вероятно, уже была бы замужем, если бы её не заставили попасть в квадрант, которого она не хотела, и я поклялся себе, что сделаю так, чтобы это была её мечта, которая не погибнет в руинах жизни, которую она потеряла. Несколько месяцев спустя, после одного сражения, в течение следующих часов, когда мы лежали вместе в палатке, слишком уставшие и больные, чтобы делать что-то, кроме как просто быть вместе, я спросил — официально — будет ли она моей женой, когда всё это закончится. Она сказала да.       Не было никакой большой церемонии, ничего подобного. Мы сделали это официально в часы после окончания войны, и наша сторона одержала победу. Я слегка улыбаюсь, вспоминая, что Ридок был тем, кто нарушил наше ошеломлённое молчание в первые мгновения после того, как был нанесён последний удар, и мы все пытались, но не смогли осознать, что всё закончилось и что мы победили.        — Хорошие парни побеждают! — заявил он, и тут разразился ад. Я прижал Вайолет к себе крепче и дольше, чем когда-либо прежде — я думал, что потерял её всего несколько часов назад, и она испытала похожее чувство, — и даже в своих смешанных чувствах скорби от потери сестры и эйфории от победы она напомнила мне, что я обещал ей мужа после всего этого. Я нашёл священника, предупредил её брата, потому что я, чёрт возьми, не спрашивал разрешения, и стал её мужем ещё до того, как мы легли спать.        Я настоял, чтобы она не брала мою фамилию. Я бы взял её, или мы бы придумали совершенно новую, что, признаюсь, было моим предпочтением в то время, потому что ни у кого из нас не было фамилии, которая была бы особенно популярна среди определённых групп населения, но мы не должны были подписываться под древней традицией просто так. Она сообщила мне, что будет Вайолет Риорсон, продвигаясь вперёд, спасибо большое, потому что моя семья пожертвовала столь многим, чтобы мы оказались в этом месте, и потому что её мать превратила её — Бреннана и Миру — фамилию в проклятие. Этот новый мир был нашим, и мы собирались плыть по нему как Риорсоны, фамилия семьи, которая пожертвовала почти всем ради тех, кто не мог бороться за себя.        Это чёртово клише, и мне оно нравится.        Лила — наша малышка.        Мы говорили о том, что когда-нибудь заведём семью, далеко-далеко-далеко, когда всё более-менее устроится и восстановление наших земель продвинется дальше. Но если мы чему-то и научились за последние несколько лет, так это тому, что жизнь непредсказуема, и иногда сюрпризы, которые преподносятся, когда вы завершаете свой брак и празднуете свои победы, бывают хорошими.       Иногда эти сюрпризы — Лила.         — Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я Вайолет. — Тебе что-нибудь нужно?        — Я никогда не чувствовала себя лучше, — говорит она, и я ей верю. — Всё, что мне сейчас нужно, — это чтобы ты был со мной, в этой постели.        Я целую её волосы. Я чувствую то же самое.        — Ты уверена? — говорю я в любом случае. Роды были долгими и тяжёлыми, и акушерка — и Бреннан — большую часть беременности беспокоились, что это будет слишком большой нагрузкой для тела Вайолет, но она сказала им, что с ней всё в порядке, и я позволил ей самой распоряжаться ситуацией, потому что знаю, что она знает, на что способна (на всё и вся), и теперь у нас совершенно здоровая дочь.        — Я уверена. — Она смотрит на меня, и, да, я ещё больше влюбляюсь в неё. — Я люблю тебя, Ксейден.        — Я люблю тебя, — отвечаю я. Я говорю это часто, с тех пор, как я сказал ей это в первый раз два года назад. Я снова целую её волосы, её лоб. — Я так благодарен, что ты моя.        — Спасибо за неё, — продолжает она. — За эту жизнь.        Я качаю головой.        — Она, эта жизнь? Это не только я, — напоминаю я ей. — Это мы. — Я протягиваю руку, нежно глажу пальцем щёку Лилы. — Мы делаем всё это вместе.        — Вместе, — эхом повторяет она, наклоняясь ко мне.        Мы остаемся в постели так некоторое время. Я знаю, что в коридоре есть толпа людей, желающих попасть в эту комнату. Я послал весточку, что Вайолет и ребёнок здоровы, но я даже не сказал им, что у нас дочь, желая сохранить эту часть сюрпризом, когда мы разрешим визиты. Я знаю, что не смогу долго их сдерживать. Бреннан хочет встретиться со своей племянницей или племянником, как и Рианнон, Ридок, Боди, Имоджен, Гаррик. Я не забываю, как нам повезло, что многим из нас удалось выжить, когда многим из нас не удалось. Я думаю о Лиаме и моём отце и о том сне, или видении, или о том, что там было у меня, и надеюсь, что они всё ещё смотрят, что они видят, что я это сделал, что я впустил Вайолет, что вместе мы выиграли войну и принесли мир и справедливость на наши земли.        Что у нас есть дочь, названная в честь Лиама и Миры.       Что, с помощью богов, судьбы и, в основном, Вайолет, возможно, у нас когда-нибудь тоже будет сын. Это было единственное имя, на котором мы сошлись в конце концов — мальчик будет носить и имя моего отца, и её. Я качаю головой. Я стал отцом час или два назад и уже думаю об удвоении числа наших иждивенцев. Но когда-нибудь. У меня не было братьев и сестёр, а брат и сестра Вайолет для неё — всё. Я хочу, чтобы у Лилы была такая связь.        Вайолет кормит Лилу, и я понимаю, насколько бесполезны мужчины на самом деле. Женщины растят ребёнка, рожают его, имеют средства, чтобы кормить его. Мужчины просто есть, если подумать. Мы вкладываем свою часть ДНК, а затем расслабляемся и позволяем женщине делать тяжёлую часть. Я никогда не считал женщин неполноценными, но теперь, увидев, как моя жена производит на свет ребёнка?        Мужчины никогда не смогут.        Я имею в виду, что Вайолет может родить и выкормить ребенка, управлять молниями, управлять нашими землями и всё равно напоминать мне, что нам нужно что-то съесть перед сном.        Правда, мужчины? Мы бесполезны.        Я уношу Лилу, чтобы сменить ей подгузник — это буквально самое меньшее, что я могу сделать, потому что Вайолет вырастила её, родила и выкормила, — и уговариваю Вайолет немного отдохнуть, обещаю, что присмотрю за Лилой, пока она спит, что задержу наших гостей ещё немного, высмеиваю её шутки о том, что генерал-комендант Ксейден Риорсон меняет подгузники, но мой отец был там, вместе со мной и моей мамой, и я тоже буду там, вместе с Вайолет и Лилой.        Раздается тихий, несрочный стук в дверь, и я его игнорирую, не спешу впускать остальной мир. Позвольте мне остаться здесь, в этой комнате, с моими девочками, как можно дольше. Но это Рианнон, и она спрашивает, нужно ли нам что-нибудь. Я благодарю её, говорю «нет» и обещаю, что она будет вторым человеком, который встретится с ребёнком, сразу после Бреннана. Она уходит, чтобы похвастаться своим новым рейтингом, и у меня такое чувство, что будет много споров за позиции, кто следующим встретится с Лилой, которая является её любимыми тётей и дядей, и так далее. Эту малышку так любят, а она даже не встречала никого, кроме меня, Вайолет и, я полагаю, технически, акушерки.        Вайолет не нужно много времени, чтобы уснуть, и затем я фактически остаюсь один на один с этим крошечным кусочком совершенства, снова завёрнутым в мои объятия. На мне нет рубашки — Вайолет однажды ночью рассказала мне о контакте кожа к коже, и вот мы здесь, — и этот невинный ребенок, лежащий у меня на груди, резко контрастирует со шрамами и реликвиями, которые отмечают моё тело. Я клянусь сделать всё возможное, чтобы она оставалась нетронутой как можно дольше, чтобы убедиться, что она растёт в мире, гораздо более безопасном, чем тот, в котором рос я, что любые шрамы, которые она получит, будут из-за того, что она ободрала колено или поцарапала локоть, занимаясь обычными детскими делами.        Я медленно иду к окну, тени следуют за мной.        «Чрезмерная опека, не так ли?» — спрашивает Сгаэль.        Я усмехаюсь. Если раньше они думали, что я могу быть чрезмерно заботливым придурком, то теперь, когда я стал отцом, они ничего не видели.        К тому же, за моей дочкой присматривают три дракона.       Пусть кто-нибудь с ней повозится.        Хотя, конечно, нам не стоит вмешиваться, ведь Вайолет Риорсон — её мать.        — Видишь это? — спрашиваю я Лилу, осторожно поворачиваясь так, чтобы показать ей потрясающий вид раннего утра из окна, хотя я знаю, что она абсолютно ничего из этого не замечает. Всё, что её сейчас волнует, это то, что она в безопасности, в тепле и сыта. Она уснёт через несколько минут, пока не придёт время снова есть. И всё же я хочу быть тем, кто это сделает. Я хочу быть тем, кто покажет ей первый взгляд на Аретию.        Её дом.        — Это твой дом, — говорю я ей. — Твоя мама, я и многие другие боролись за это место, за этих людей, за людей, таких как мы, по всему континенту. Надеюсь, ты позаботишься о нём и о них так же, как мы, что ты найдёшь своё место на этих землях. — Я поправляю её так, чтобы протянуть в её крошечную ручку — я понятия не имел, что руки могут быть такими крошечными — свой палец. Её рукопожатие сильное и надёжное, и, о боги, я в полном замешательстве из-за этого ребенка. — Ты можешь выбрать свой путь сама, — обещаю я ей. — Ты можешь стать той, кем захочешь. Мы боролись за то, чтобы ты имела свободу жить.        Вот к чему это в конечном итоге сводится. Шанс жить. Не бороться и не грызться за каждый момент, за каждый ресурс, за каждый час бодрствования. Лиле не будут диктовать её путь, как это делали Вайолет и мне. Её не загонят в квадрант — мы в любом случае покончили с этой концепцией — или взвалят на плечи революцию.        «Она могла бы начать одну из них», — шутит Тейрн.        «В конце концов, она же Риорсон», — добавляет Сгаэль.        Я усмехаюсь. Справедливо. У Риорсонов — тех, кто родился Риорсонами, и тех, кто женился на них — есть бунтарская жилка. Тем не менее, она сможет выбрать, хочет ли она стать всадницей или писцом, или побрить голову и стать пастухом в горах, или начать революцию. Мне это совершенно ясно, когда я держу свою дочь на руках и смотрю на свой дом, пока моя жена спит.        Это именно тот момент, за который мы боролись.        И впервые за долгое время всё в порядке.