Angel

Ричи ебаная проблема. И это первая мысль, которая приходит на ум Сету, как только он, бедром толкая дверь дешёвого номера, вваливается в задрипанную, маленькую, едва освещенную рассеянным светом дешёвых ламп накаливания комнатушку какого-то придорожного мотеля. — Ричи? Ричи ебаная проблема. И Сет знает это ещё лет с семи. С того момента, как, стоя на холодной земле на разбитых коленках, он, утирая тыльной стороной ладони предательски бегущие по щекам слезы отчаянного детского горя, папиной лопатой выкапывал яму для раскуроченной тушки их домашней кошки по кличке “Дейзи”, мирно лежащей неподалеку. Кошки, чья кровь, оставшаяся бордовыми полосами на бледной коже запястий, приторно сладким апельсиновым железом била в нос, пачкая идеально белоснежную новенькую школьную рубашку пятилетнего Ричи. Ричи, который украдкой бросая на брата любопытный непонимающий взгляд, с каким-то диким удовольствием и страхом в стекленеющих глазах, улыбался сжимая в руках клок серой шерсти. — Ричи, всё хорошо? Ричи ебаная проблема. И осознание этой мысли виснет между ними в тишине почти театрально спустившегося напряжения, отражаясь в бликующих стеклах чужих очков, скрывающих за отзеркаливающей гладью нервно скачущий по чужому лицу взгляд беспокойных карих глаз. — Ричи, что с заложницей? Ричи ебаная проблема. Но мама в детстве, усаживая Сета к себе на колени и приглаживая непослушные русые волосы мягкой, пахнущей мылом и ладаном ладонью, шептала ему на ухо, что ближе брата у него никого в жизни не будет, невесомо целуя сына в кучерявый висок. И Сет это помнит. Поэтому он всё ещё здесь. Не потому, что Ричи вытащил его из тюрьмы. Не потому, что ему нужен подельник. Кто-то, кто прикроет его задницу в очередной отбитой авантюре без расспросов и возражений. А потому что Ричи ебаная проблема. Только его проблема. — Ничего такого, я… Слетает с чужих слегка трясущихся растянутых в тонкую ровную линию губ, и Сет уже знает, что будет дальше. Ричи опускает глаза в пол, прижимая подбородок к часто вздымающейся груди, и отражающийся от стекол очков желтоватый свет пятнами скачет по пятнам ещё свежей крови на затертом дырявом болотного цвета ковролине. Сет делает вдох. И, опуская руки по швам, поднимает глаза к кривяшемуся в недовольно обиженной гримасе лицу. Ричи ебаная проблема. И поэтому, нервно теребя в тонких пальцах края рукавов большеватого пиджака, Ричи не сожалеет о том, что жирными хаотичными полосами приторно сладкого железа тянется вдоль чужих ног, исчезая под дверью. Нет. Он обижается. На то, что Сет снова его обвиняет. — Какого хрена ты натворил, Ричи? Разминая затекшую, неосознанно сжатую до хруста в висках челюсть, цедит Сет, продолжая тупо пялиться на пятна чужой крови, сжимая в руке аккуратно устроившийся в ладони холодный металл. Всего один выстрел. Только один. Аккурат между этих недовольно изогнутых кустистых бровей над тонкой оправой очков. И все его проблемы будут решены. Все. Начиная от мокрых простыней, сотни раз застиранных детскими руками в холодной мыльной воде, до мертвых расчлененных подружек в багажнике новенькой, недавно купленной на первые заработанные деньги, тачки, разом испарятся. И он останется один. — Ничего такого я не делал, братишка. Просто она взбесилась, как только ты ушел! Невероятно оскорбленно задыхаясь на высоте с силой втянутого в лёгкие воздуха, обиженно фыркает Ричи, неверяще разводя руками. Ричи ебаная проблема. И Сет прикрывает дрожащие от напряжения веки, с силой впиваясь ногтями в мозолистую кожу ладоней, делая глубокий вдох через нос. Мама в детстве говорила, что он его единственная родная душа. Но вместо души у Сета червоточина. А у Ричи её просто нет — Какого хрена, Ричи! Она бы даже мухи не обидела. Зачем ты её убил? Внезапный выстрел осыпается штукатуркой на пульсирующую от резкой кинжальной боли голову и отдается в висках гулким ударом тела о дешевый гипсокартон хлипкой мотельной стены. Сет сжимает пальцы прямо на бледной коже чужого горла, над измятым белоснежным воротником в рубиновой россыпи капель чужой крови, похрустывая в тишине повисшего напряжения гортанными хрящами. Ощущает, как впиваются в предплечья тонкие пальцы, царапая кожу отросшими грязными ногтями, и видит, как бежит по чужому, исказившемуся в недовольной гримасе, лицу, парализующая судорога страха. Ричи не боится боли. Ричи не боится смерти. Ричи боится только разочарования. Что, отражаясь в стеклах его дребезжащих от очередного удара головы о картонную стену очков, заполняет рот горьким привкусом желчи из сведенного судорогой желудка. Только одиночества. В котором Сета с ним рядом нет. — Сет… Я… Голос хрипит, вырываясь обрывками отрывистых вдохов из глубины напряженно сведенного под мозолистыми пальцами горла. Ричи не просит. Он умоляет. Стоя на ногах, а не на коленях, в полный рост на окраине страны, а не в церкви возле родительского дома, снова прикладываясь затылком о вертикальную поверхность и до побеления сжимая в пальцах чужие запястья он исповедуется. Не желая отпущения грехов, которых насовершал столько, что хватит на несколько десятков жизней вперёд. Но умоляя о прощении. Того единственного, кто фигурой своей заменил фигуру отца и фигуру бога. — Сет… пожалуйста… Пересохшие в отчаянных попытках втянуть хоть немного воздуха в лёгкие синеющие от недостатка кислорода губы едва шевелятся на раскрасневшемся от напряжения лице. Где-то там на задворках сознания мерзкий внутренний голос, гадко посмеиваясь в самое ухо, просит просто надавить чуть сильнее и скрутить, наслаждаемся предсмертными хрипами. И тонкие пальцы обессиленно разжимаются на запястьях, оставляя багровые полосы следов на загорелой коже, и за прозрачными стеклами круглых очков эти доверчиво всматривающиеся в чужое лицо глаза закатываются к потолку в предагональной муке. Ричи ебаная проблема. И это единственная мысль, которая, прыгая по пустой черепной коробке, мечется у Сета в голове изнывающим раненым зверем. Но, резко размыкая сведенные судорогой пальцы на чужом горле и подхватывая надсадно кашляющего Ричи под руки, почти заботливо заставляя хрупкое тело повалиться на себя, Сет принимает ее. Ричи ебаная проблема. Но только его..