Завтра — восход

Встретили меня стражи, обходящие город:

“Не видали ли вы того, которого любит душа моя?”

Но едва я отошла от них,

как нашла того, которого любит душа моя, ухватилась за него, и не отпустила его.

3:3, 3:4

Песнь Песней

Жади выпустила ладонь Лукаса, сделала несколько шагов прочь от него и остановилась, переводя дыхание, чтобы решиться сделать последний рывок и уйти восвояси. В такт душевной буре позади девушки буйствовал океан. Высокие, величественные волны с шумом разбивались о берег, размывая его границы и утягивая с собой на дно. Сознание Жади подло подкидывало хаотичные картины того, что произошло мгновения назад: вот Лукас хватает её на руки и уводит на пляж, отчаянно высказывает все, что накипело после того, как она его бросила, выставила за дверь, как чужака, признавшись, что использовала, — и Жади чувствует его боль в каждом слове. Вот Лукас не выдерживает и порывисто целует её так, будто важнее ничего быть не может, и Жади всем существом отдается этому поцелую, чем полностью разоблачает себя. И он, конечно, догадывается, что все, сказанное прежде, не может быть правдой — он доверяет её порыву больше, чем словам. Лицо Жади все ещё горело от его прикосновений, руку — холодили его замерзшие от тревоги пальцы, в голове оглушающе звенела просьба уйти с ним прямо сейчас, а под закрытыми веками Жади снова видела мольбу в любимых глазах. Спиной она ощущала взгляд Лукаса на себе. И дрожала от ужаса своего решения. «О, Аллах, что я делаю? Куда я иду? Туда, откуда всегда стремилась сбежать? Что я делаю со своей жизнью? В Бразилии мы в безопасности, Саид здесь ничего не может…» Ноги стали ватными, голова кружилась от беспорядочных мыслей, противоречий — борьбы между сердцем и разумом. В груди нарастала паника, и у Жади никак не выходило сделать полноценный вдох. «Аллах, я просто хочу быть счастливой. Ты не допустишь, Ты не позволишь ему умереть из-за моей слабости! Ты создал человека, чтобы он был счастлив. Я не могу… Это будет самоубийством, если я вернусь. Ты ведь когда-то столкнул меня с Лукасом… Это не могло быть случайностью! Аллах, пойми меня! Это выше моих сил». Мысли бешеным роем проносились в голове Жади, и она ужасалась каждой новой из них и сама не верила себе. А ноги тем временем уже разворачивали её обратно к Лукасу, и она рухнула прямо в объятья мужчины, который, кажется, только этого и ждал. — Лукас, я не могу! Я не могу уйти от тебя. Её колотило, по щекам текли слезы. Лукас крепко прижимал её к себе, успокаивающе гладя по спине, целуя в висок. Он не понимал, что с ней, но чувствовал колоссальное облегчение, как если бы сбросил тонну груза со своих плеч. — Клянусь тебе, теперь все будет хорошо, мы все решим сегодня же. Тебе нечего бояться. Если ты со мной, я все смогу! — Неужели я это сделала. Аллах, какая я слабая… Я поддалась чувствам и рискнула твоей жизнью, Лукас! — Жади словно не слышала его. — О чем ты говоришь, Жади? Что с тобой? — Я подставила тебя под угрозу! Что я натворила! — повторяла она, все отчаяннее хватаясь за него. Лукас обхватил её лицо ладонями, осторожно поглаживая. — Жади, посмотри на меня. Мы в безопасности. Услышь меня: я все сумею, если ты останешься со мной, клянусь. Только останься. Жади тяжело дышала и окаменело смотрела ему в глаза. Вдруг она болезненно-сильно стиснула его плечи и яростно зашептала: — Мы должны бежать, Лукас, бежать прямо сейчас, немедленно! Прошу тебя, если ты хочешь быть со мной, мы должны спрятаться. Прошу тебя, прошу! — интонации в голосе Жади становились истерическими, что не на шутку испугало мужчину. Он тут же помог ей подняться и направился в сторону проезжей части. — Умоляю, только не туда! — уже вскрикнула Жади. Кажется, она даже поцарапала его руку, до синевы сжимая её. — Саид в той гостинице напротив! Лукас кивнул, не дав ей договорить, и почти бегом повёл в обход к машине — через дорогу, скрытую пальмами. Усаживая Жади в салон, он попытался прикрыть её своей спиной. Быстро сев за руль, Лукас собирался было задать вопрос, но Жади сбивчиво продолжала: — Уедем прямо сейчас, умоляю тебя, бежим! Аллах, помоги нам, не оставь нас! — уже шептала себе под нос, прикрыв глаза. Лукас поспешно развернул машину, чтобы не проезжать мимо гостиницы, и помчал по прибрежной улице. — Мы едем, за нами никто не гонится, нас никто не заметил, тише, тише… — мужчина старался придать голосу спокойствия и уверенности, чтобы звучать убедительно, хотя вовсе не ощущал ничего подобного. Одной рукой он крепко держал её ладонь, поглаживая большим пальцем. Машина поворачивала на шумные проспекты и пересекала кварталы, пока наконец не оказалась на совсем другом побережье и не остановилась возле комфортабельного четырехэтажного дома. — Здесь моя квартира. — По пути Лукас попытался разрядить обстановку рассказом. — Она небольшая, я купил её, чтобы была возможность иногда побыть одному, но ещё не жил в ней. Там ещё не закончен ремонт, но вполне можно обитать. Мы можем там временно спрятаться, и никто нас не найдёт! Жади не слушала. В прострации, парализованная своими сомнениями, она просто держала Лукаса за руку мёртвой хваткой и шла за ним. В квартире было светло и прохладно из-за открытых настежь многочисленных окон. В почти пустой комнате от ветра высоко к потолку вздымалась длинная воздушная тюль. В углу стояла одинокая кровать, а у стены — диван. В другом конце квартиры рядом с неразобранным кухонным гарнитуром раскрыта стремянка и этажи банок с красками — подле неё. Несмотря на явную необжитость помещения, голые стены и едва ощутимый запах краски, Жади внезапно почувствовала себя в укрытии. Она отвязала платок, от чего тотчас стало легче дышать, и доверчиво прижалась к Лукасу. Но ненадолго отпущенное напряжение снова вылилось в потоки слез. Крепко поддерживая, Лукас повел её к дивану, усадил к себе на колени и обнял, бережно поглаживая по спине и волосам. Из кармана он предусмотрительно выудил сложенные салфетки. Состояние Жади передавалось ему и тревожило. Когда всхлипы стали тише, мужчина мягко поднял её лицо к себе и посмотрел в воспаленные глаза. — Жади, — быстрый поцелуй. — пожалуйста, скажи, что случилось, чего ты боишься? Мы все решим! Она прикрыла глаза и пыталась отвернуться, спрятаться на его плече, после глухо выдавила: — Ты не понимаешь, я не могу тебе сказать, я все испорчу! — Жади, о чем ты… — Я все испорчу, ты можешь пострадать! Я и так едва не лишилась тебя! — глаза снова наполнились слезами. — Жади, посмотри, я ведь здесь, я с тобой, со мной все в порядке. И я никуда не денусь. Нам ничего не угрожает. Саид ничего не может сделать ни мне, ни тебе. Послушай, я обеспечу тебе полную безопасность. Мы наймем охрану, если будет нужно, даже оповестим журналистов, к нам никто не сможет подойти. — Лукас говорил тихо, но чётко и размеренно, чтобы дорваться до сознания Жади, которая явно была охвачена паникой. И Жади не выдержала этой уверенности в его голосе и непонимания и выпалила все разом, крепко зажмурившись, как перед прыжком. — Я дала клятву Аллаху, что откажусь от тебя, если Он сохранит тебе жизнь! В тот день... Саид погнался за тобой с кинжалом, он клялся убить тебя. Он меня запер, я сидела одна в комнате, барабанила в дверь, дергала решётки окон… Я думала, что сойду с ума... Это была пытка. Время текло так медленно, я ничего не знала, а Саид всё не возвращался, и никто не входил в дом. Я думала... Я не понимала, сколько прошло часов... И все это время я представляла, как Саид убивает тебя, как вонзает в тебя кинжал, как ты истекаешь кровью, как тебя не успевают спасти... Что тебя не будет, совсем никогда не будет больше! — Жади зарыдала пуще прежнего, со всей силы сжимая Лукаса в объятьях. — И я дала клятву, что если ты останешься жив, я больше никогда не подойду к тебе... Мне было так страшно, я думала только о том, как могу спасти тебя, чем помочь... А я ничего не могла, только молиться. Она посмотрела на него с каким-то безумным блеском в глазах. — И Аллах спас тебя, Лукас! Он тебя спас! Ты остался жив. Как я могу теперь отказаться от своей клятвы и рискнуть тобой? — Господи... Лукас смотрел на неё в ужасе. Он думал только о том, какое потрясение ей пришлось пережить, и его сознание отказывалось принимать это. Он снова держал её лицо в ладонях. — Жади, послушай... — Лукас, мне страшно! Очень страшно... Лучше быть вдали от тебя, но знать, что с тобой всё в порядке. Лучше отказаться от тебя, чем потерять совсем, навсегда, знать, что тебя нет вовсе. — Она будто сжалась, стала меньше в его руках при этой мысли. — Я сама себя не понимаю... Я должна буду поплатиться за эту ошибку, потому что я не должна была... Я просто хотела увидеть тебя, хоть немного, хоть издалека... Да, Аллах скор в рассчетах. — Кивнула она уже самой себе. — Жади, смотри на меня: ты не потеряешь меня! Никогда, клянусь. Посмотри: вот — я здесь, я жив, я всегда буду с тобой. Послушай, раз мы сейчас вместе, значит так и должно было быть. Ничего не происходит просто так. Так суждено. Помнишь, ты сама говорила? Что-то пошатнулось у неё внутри. Огонёк надежды вспыхнул в её глазах. — Самое главное, что мы вместе. Так и должно быть, понимаешь? И раз мы вместе, значит все будет хорошо. Я не упущу тебя снова, только не теперь! — Он ещё раз быстро поцеловал её в губы, закрепляя свои слова. — Я понимаю, тебе тяжело мне поверить, но ты можешь не сомневаться — я уже все для себя решил ещё в тот раз. Потому что если бы не ты, я бы даже не знал, что могу так любить… — он вздохнул. — Прошло столько времени… Теперь я слишком хорошо знаю, каково быть без тебя. И я ни за что не хочу туда вернуться, пойми. Лукас гладил её по щеке, улыбался и неверяще смотрел во все глаза, будто одним взглядом невозможно её объять. Будто она сон, каких он видел сотни, просыпаясь среди ночи разбитым и непонимающим, что он делает в кажущейся такой чужой комнате, рядом с чужой женщиной. Почему он носит чужой галстук, сдавливающий горло, ходит на чужую работу, методично следует чужим планам и живёт чужую жизнь. Будто всё вокруг декорации, а он в них — плохой актёр. А там, в недостижимой дали сна, была она, Жади, как напоминание, как средоточие всего настоящего, всего живого. Его самого. — С тобой я чувствую себя живым, Жади. У меня получается вдохнуть полные лёгкие воздуха. Получается смотреть вперёд, а не назад. Ты понимаешь? — Да... — с придыханием вторила она. — С нами ничего не может случиться! Только не после всего, через что мы прошли. Раз мы снова здесь, значит все было не зря. Забудь все, что я сказал тебе там, на пляже. Когда я узнал, что ты приехала... Да, я хотел выговориться, но не переставал надеяться, никогда не переставал. — Он прижимался к ней лбом, методично гладя её виски. — Я не жалею ни об одной минуте, связанной с тобой. Даже когда мне было так плохо после той истории. Даже когда мне казалось, что я больше не могу никого любить, не могу ничего чувствовать. Ни о чем. Если теперь я смогу быть с тобой… Жади смотрела на него с такой надеждой и желанием разделить его веру в лучшее, что он совсем потерялся в её взгляде. Пальцами он касался её лица и сцеловывал слезинки одну за другой, затем осторожно, почти вопросительно, примкнул к губам. Окружающий мир будто схлопнулся для Жади. Она застыла в первую секунду, но тут же потянулась навстречу, шумно выдохнув. Она больше не могла и не хотела идти против своего сердца, против надежды. И притягивала Лукаса все ближе и ближе, углубляя поцелуй, не давая набрать себе воздуха. Каждый чувствовал, насколько сильно истосковался по другому. Пальцы Жади подрагивали на плечах Лукаса, щекотали волосы на затылке, вызывая покалывание на коже, — от острого ощущения близости. И Лукас понял — сейчас можно позволить себе сдаться. Он поцеловал Жади с новой силой, будто желая вдохнуть её в себя, и она отвечала — так, как если бы исполняла последнее своё желание. Движения становились стремительнее. Ведомый порывом, Лукас переходил поцелуями на шею и плечи, но возвращался к губам, не в силах оторваться от них. Никогда раньше ткань одежды не приносила такого дискомфорта. Словно колючий свитер, она царапала разгоряченную кожу. Её становилось все меньше, сокращая расстояние между возлюбленными. Жади чувствовала, что горит. Поцелуи расцветали пламенем по всему телу. Она плавилась и не могла сопротивляться, полностью подчиняясь чувству. Границы стерлись, и разум покорился сердцу. Хотелось только любить и принимать любовь в ответ, передать каждым касанием, как она скучала, как ей было мучительно без него... Быть так близко, насколько это возможно. Лукасу казалось, что он открывает мир заново. Каждое её прикосновение отдавалось словно разрядом тока. Разве это возможно? Может быть, он совсем помешался рассудком? Все это похоже на видение. Но контроль терялся за ощущением лопнувшего пузыря счастья, и он просто сдался ему — и плевать, реально все или нет. Вдруг Жади правда здесь — живая, теплая, отзывчивая? Вот её волосы, в которых запутались его дрожащие пальцы, и полотно кожи — словно создано, чтобы он выписывал на нем губами им одним понятные послания. И Лукас пытался не пропустить ими ни одного миллиметра — как бы подтверждая реальность происходящего. Вот её грудная клетка вздымается, когда ей особенно хорошо. И до него доносятся вздохи и стоны, когда она уже не может сдерживать себя — значит как бы там ни было, а он все делал правильно. Вот её руки: сжимают подушку и ткань обивки, впиваются в его плечи, зарываются в волосы, притягивают к себе, моля о поцелуе. И губы: мягкие и властные, нежные и требовательные, берущие и отдающие. Ими невозможно насытиться, только не теперь. Лукас чувствовал жизнь каждой клеткой. И собирал эти сокровища, забирал все до капли — и отдавал в ответ. — Лукас… — задушенный шёпот. — Я здесь… Я люблю тебя, люблю, люблю, люблю… Мужчину потряхивало от избытка чувств и повело от нежности, когда он услышал свое имя её голосом. Почему это кажется ему таким волшебным? Как же хотелось повторить, продлить это. В нетерпении он снова и снова трепетно выцеловывал ключицы, старательно перебирал пальцами горошины на вершине груди, обводил их губами, от чего девушка вздрагивала и сдавленно шипела куда-то ему в макушку. Всего становилось слишком много и всего казалось невыносимо мало. Игнорируя собственное болезненное натяжение в брюках, Лукас будто инстинктивно спускался ниже, вырисовывая губами узоры на животе, что тут же напрягся и покрылся мурашками. Шумный выдох. Кажется, на его плечах останутся синяки. Белье как-то само собой слетело вниз. Одна рука мягко поглаживала податливую грудь, а вторая — поддерживала девушку за ногу. Вот у Жади на бедре оказалась россыпь крошечных родинок, и нужно, просто жизненно необходимо было сцеловать каждую. Вернувшись поцелуями к животу, он продолжил опускаться дальше. Жади беспорядочно раскидывала руки, не зная, куда их деть. — Лукас… Что ты... Кажется, он сам не совсем понимал, что делает, что будет дальше. Но почему происходящее чувствовалось настолько правильным? Губы легли ниже. Жади задушенно вскрикнула и выгнулась дугой, хватая Лукаса за волосы, притягивая ближе. Он продолжил интуитивно выводить движения, отмечая каждый отклик, выбивая из любимой самые невероятные звуки наслаждения. Он терялся от осознания настолько оголённого, хрупкого доверия к нему — и это делало его действия почти сакральными. Собственное состояние все сильнее давало о себе знать, и мужчина испытал непередаваемое облегчение, когда наконец кое-как стянул с себя оставшуюся одежду. Руки девушки то прижимали его ближе, то вжимались в матрас. Низ живота вибрировал, разливал жар по всему телу, и Жади не понимала, как выдержать настолько острые ощущения. Между именем Лукаса она хрипло мычала что-то бессвязное. Сознание взрывала одна мысль о том, что именно он прикасается к ней ТАК. И разве она позволила бы кому-нибудь ещё так её касаться? Жади казалось, что она невесома, что так хорошо быть просто не может. Лукас услышал в отдалении их синхронный стон и почувствовал, как девушка пытается свести дрожащие ноги. — Лукас… я… Пожалуйста… — донеслось до него будто через толщу воды.  Мужчина усилием воли оторвался от нее, слыша разочарованный вздох, и оставил несколько успокаивающих поцелуев на внутренней стороне бёдер. Он попытался медленнее подняться поцелуями выше, не оставляя ничего без внимания, но понял, что уже не владеет собой — в исступлении все выходило небрежно. — Сейчас, любимая, сейчас... Подрагивающие пальцы нежно оглаживали талию и бедра девушки, но Лукас нетерпеливо впился ей в губы глубоким поцелуем. Одновременно они выдохнули в восторге от соприкосновения обнаженных тел. Слишком близко, нестерпимо, но все ещё мало: нужно ещё больше, ещё ближе. Жади обхватила его всего, притягивая руками и ногами, скрестила ступни на его пояснице, позволяя наконец слиться с ней воедино. Поцелуй тут же заполнил совместный стон. Жади то откидывала в изнеможении голову назад — и кудрявая густая копна рассыпа́лась по поверхности, — то прижимала Лукаса к себе, беспорядочно целуя его взмокший висок, шею и плечи, и подбородок. Весь мир Лукаса сжался до единственного ощущения невозможной близости любимой женщины. Она была повсюду: её голос, спутанные неукротимые локоны, прилипшие ко лбу, сминающие пальцы, её губы и запах, и их общее горячее прерывистое дыхание. Он хрипло звал её по имени, будто оно держало его на плаву. Перед глазами плясали пятна, поцелуи становились более рваными, на них не хватало сил. Что-то внутри натянулось до предела. Ещё несколько глубоких толчков: внизу живота развязался тугой горячий узел, — Жади впилась пальцами в его кожу и судорожно выгнулась, издавая протяжный стон. Ей казалось, будто её разорвало на сотни маленьких кусочков, и она вышла из тела. Лукас почувствовал, как она сжимается вокруг него. В глазах внезапно потемнело, и он последовал за ней, проваливаясь в ощущения вспышек от множества взорвавшихся звезд. В комнате разливалась тишина. Её робко нарушал лишь размеренный шум прибоя неподалёку. Подвижная тюль рассеивала чуть солоноватую свежесть с океана и знакомые ароматы прибрежных растений. Именно эту тишину Жади боялась потерять больше всего. Лукас медленно открыл глаза, не до конца приходя в себя. Тело казалось тяжёлым от избыточной легкости. Каждая мышца была блаженно расслаблена, и двигаться не хотелось. Он осознал себя уткнувшимся в шею Жади, пока она нежила его на своей груди, пропускала его волосы сквозь пальцы, невесомо целовала в макушку. Лукас улыбнулся и поморщился, когда в глазах вдруг защипало. Он думал, что никогда не чувствовал себя более правильно, чем сейчас. В упоительно-опустевшем сознании Жади мелькали мысли, что, если бы не Лукас, она, наверное, забыла бы или вовсе никогда не узнала, что может быть вот так, по-другому… Нет, никому больше она не позволит до себя дотронуться. В первые, очищенные от всех внешних помех мгновения, она чётко ощутила, что сейчас она в своём теле, она дома — и в этом была удивительная лёгкость. Лукас кончиками пальцев медленно гладил плечи девушки, перебирал такие любимые кудрявые пряди. Мягко, почти лениво целовал изгибы шеи, очерчивал губами подбородок, сплетал их пальцы. Они будто выбыли из мира. Внезапно откуда-то издали коротко донесся детский плач. Жади вздрогнула, и ей показалось, что все вокруг в одночасье вдруг стало утрачивать краски. Лукас сделал над собой титаническое усилие и поднялся на локтях, чтобы встретиться с её взглядом. Увлажненные слезами глаза искрились любовью, но он тут же заметил в них и знакомую нарастающую тревогу. Как ему хотелось удержать её здесь и не дать провалиться в этот страх, оттянуть мгновение! Он предупредил её возможные сомнения и тут же поцеловал со всей щемящей нежностью, которая растекалась в его груди прямо сейчас, вкладывая в поцелуй все невысказанное. После они прижались лбами, отдышавшись, и Лукас гладил её по щеке. — Жади... Посмотри на меня. Подбородок предательски задрожал. Она боялась открывать глаза. — Пожалуйста, Жади, прошу, тебе нечего бояться. Ей так не хотелось возвращаться в зыбкую действительность. Глаза казались начиненными песком, и она с трудом подняла тяжёлые веки. Дорожки слез неприятно стекали по вискам прямо в уши. Лукас ласково стёр их пальцами и часто заговорил, боясь начать не с того, упустить важное. — Больше ничего не будет как раньше, поверь. Забудь обо всем. Мы начнём все заново, без всех ошибок, которые мы наделали. Он знал, как для Жади важна роль судьбы, и как он сам — неожиданно для себя — начинал верить в подобное рядом с ней, и уверенно продолжал: — Все случилось так, как должно было случиться. Так суждено. Так предписано. Мы не бросали никому вызов. — Лукас… — Все уже произошло, Жади. Разве мы можем теперь повернуть назад? — Он держал её за плечи, будто не давая упасть, и неотрывно изучал взгляд напротив в попытке сохранить её в реальности, разделить свою веру с ней. — Жади, я правда верю, что Бог хочет, чтобы люди были счастливы. И мы никогда не простим себе, если не попробуем стать счастливыми. Я уверен, любовь даётся людям не так часто, чтобы отказываться от неё… Жади слушала его слова и осознавала, как они созвучны с её собственными мыслями сегодня на пляже. — Ты думаешь, я имею право отказаться от своей клятвы, нарушив её один раз? Разве Аллах поймёт меня, простит? — Я думаю, Он бы не привёл меня к тебе, если бы так было не нужно… — Может быть, это было искушение, испытание, которое я не прошла, и теперь я должна расплатиться тобой… — В ответ Жади также пристально вглядывалась в Лукаса, ища в нем якорь. Но и страх продолжал точить изнутри, высматривая бреши в рождающейся надежде. Каждый мускул её лица был напряжен, и сведенные брови вырезали морщинку на лбу. — Может, все наоборот — мы встретились снова, мы именно здесь, чтобы ты не отступала? Жади, я думаю, если Бог дал тебе любовь, то не для того, чтобы ты страдала всю жизнь. Неужели ты думаешь, что заслужила это? Что кто-то вообще мог заслужить? Жади, Он привёл меня к тебе раньше, чем всех остальных, это не просто так, я верю в это. Отчего-то с каждым новым возражением Лукас ощущал лишь больший душевный подъем. Его глаза горели, и он продолжал говорить с вдохновением. — Жади, посмотри на любовь как на подарок. Это не наказание, не экзамен и не полоса с препятствиями! Я могу сказать, что чувствую себя благословленным, будто мне дали даже слишком много — больше, чем я заслужил. Может быть, больше, чем я смог поначалу выдержать. И теперь я бы очень хотел оправдать такую щедрость… — Он тяжело вздохнул. — Я и так успел наделать глупостей, которые стоили нам слишком дорого. — Он наблюдал, как она устало прикрыла веки. — И я бы так не убеждал тебя сейчас, если бы не был уверен, что ты сама этого хочешь… Все замерло на мгновение. Казалось, до напряжения в воздухе можно было дотронуться. Только новое дуновение ветра приносило собой живительную порцию кислорода. Жади широко распахнула глаза. — Жади, я понял: только мы с тобой можем решить, что будет дальше. Помнишь, ты говорила, что Бог даёт нам судьбу, но человек сам делает выбор? И Бог уже знает, какой выбор ты сделаешь. Он и сам боялся, и понимал, что просит слишком много, но наконец чувствовал себя готовым отдать столько же в ответ. Лукас знал одно: главное добиться хотя бы отблеска надежды в её глазах — надежды на будущее, веру в его слова, в него самого. И он добился. Солнце клонилось к закату. Комнату разрезали малиновые лучи, и теплые всполохи окрашивали прежде пустые белые стены. Багровый диск прятался за горизонтом океана, чьи притихшие волны убаюкивающе плескались о прибрежный песок. Чтобы снова взойти и начать новый цикл. Чтобы завтра наступило.

***

Завтра будет собранный чемодан и тяжёлый разговор — неизбежный. С женой, которая всегда знала, что это произойдет — просто не знала, когда. Лукас запнется, прежде чем поставить точку. Не на браке — на жизни, которая была не его, на сброшенном чужом костюме не по размеру. Он не будет оправдываться — он знает, что ей больно, что он виноват и что ей тоже страшно идти вперёд, а правда может ранить, но она необходима. Будет переезд и слова, которые нельзя говорить спокойно, ссора с отцом. Будет суд и раздельная опека над дочкой. Завтра будет телефонный звонок. Жади поднимет трубку, которая затрясется от ярости на другом конце. Она будет крепко держать её двумя ледяными руками, но упрямо не позволит себе сдаться, чтобы отстоять свое решение. Она выскажет всё: про выбор, про право, про боль. Про то, что всё это — про неё. Про то, что никто её не услышал, когда она больше всего нуждалась в этом. Будет много разных «завтра». И тихая церемония в присутствии двух старых друзей. И квартира, где пахнет краской, где стены перестанут быть пустынно-белыми, а за окном — живёт океан. Где можно быть собой. Будут другие «завтра»: и теплые, и непростые. В них будут непонимание, обиды, ошибки, страхи. И руки, которые теперь умеют держать. Но это будет их завтра. Где можно медленно и неумело учиться ходить заново и по-прежнему выбирать друг друга и самих себя. Потому что однажды они выбрали не бояться этого «завтра» и продолжают выбирать каждый день.