самые сладкие поцелуи

— Ты опять в них, — говорит Минхо, закинув рюкзак на одну лямку. Его голос звучит мягко, как будто это вовсе не обвинение, а тайный комплимент. Джисон смотрит вниз на свои кроссовки — те самые,парные. Такие же, как у Минхо. Белые с чёрными шнурками, уже слегка затёртые, но по-прежнему будто из одного сердца. Из их общего мира. — А ты опять куришь дешёвую, — отвечает Джисон и слабо улыбается. На его губах — привкус мятной жвачки. Сигареты Минхо он давно узнаёт по запаху. Отстойный табак с вишнёвой примесью. Минхо хмыкает и протягивает руку — пальцы ловко дёргают за резинку браслета с котиками на запястье Джисона. — Всё ещё носишь, значит? — Он охраняет меня, — шепчет Джисон, будто это магический оберег, а не подарок с детской ярмарки. — От чего? — От дураков. От того, чтобы я не влюбился не в того. Он смотрит прямо в глаза Минхо, не отводя взгляда. И этого достаточно, чтобы мир на секунду перестал дышать. В их школе полно глупостей: скандальные переписки, поцелуи в раздевалках, «грязные» книжки с рваными обложками, которые передают тайком, шепча «на 126 странице». Но Минхо и Джисон будто существуют отдельно. Как будто у них своя вселенная: из браслетов, бантиков, парных кроссовок и секретов, спрятанных в старом пенале. — Слушай, — однажды говорит Минхо, когда они сидят за школой, прячась от учителя физики. — А если любовь — это не про прикосновения? — А про что? — спрашивает Джисон. Его голос тише дыма, который Минхо выпускает в сторону серого неба. — Про знание. Что ты знаешь, как человек пьёт чай. Что он боится темноты, но никогда не говорит об этом. Что он пишет глупые стихи на полях тетради. Что ты его читаешь как пошлую книжку, но всё равно хочешь каждую страницу. Джисон молчит. Только дотрагивается до чужой руки — легко, чуть-чуть, будто проверяя, настоящая ли она. — Тогда я влюблён, — шепчет он. — В кого? — В тебя, дурак. А ты? Минхо улыбается. У него ямочка на правой щеке, и Джисон думает, что это самая красивая вещь в мире. Даже красивее их кроссовок. — Я тоже. Но тсс. Это наш секрет. И он связывает мизинцы с Джисоном — как клятву. Как обещание. А потом снова будут уроки, снова контрольные, снова родители, которые «не поймут». Но пока у них есть парные кроссовки, браслеты с котиками и их крошечный мир из бантиков — всё не так уж страшно. Любовь — она правда слаще, чем поцелуи. Хотя… и поцелуи ничего такие.

***

Лето подкралось как-то по-особенному. Не с громкими криками детей во дворе, а с тишиной. Той самой, что приходит после чего-то большого. После слов «ты поступил», «выпускной уже скоро», «прощай, школа». Минхо и Джисон сидят на крыше многоэтажки — не школы, не дома, а той самой, где они тайком клеили звездочки на ржавую антенну и мечтали «просто быть». На них рубашки с закатанными рукавами, у обоих — значки выпускников, а на шее у Джисона — тот самый браслет со звёздами. Он носит его теперь на цепочке, как талисман. — Все орут, — говорит Джисон, ковыряя ногтем отшелушившуюся краску. — Салют, алкоголь, взрослость. А я… я не чувствую, что вырос. — Потому что мы не для этого росли, — отвечает Минхо. — Мы росли не чтобы напиваться и забываться. Мы росли, чтобы помнить. — Что помнить? — Как пахнут твои волосы на солнце. Как ты носишь мои худи, даже летом. Как ты боишься заявлять о себе, но всё равно сияешь громче всех. Он говорит это спокойно. Как будто признаётся не в первый раз. И Джисон знает — не в первый. — Уедешь? — спрашивает Джисон. — Только если ты рядом. — И если я боюсь? — Будем бояться вместе. Снизу слышен гудок машины. Кто-то кричит: «Минхо! Джисон! Быстрее, фотосессия не ждёт!» Они переглядываются. — Пошли? — спрашивает Минхо, уже поднимаясь. Но Джисон тянет его обратно. Притягивает за ворот рубашки и целует — чуть крепче, чем в прошлый раз. Не в щеку. Не мимо. А по-настоящему. — Прости, — выдыхает он, когда отстраняется. Минхо улыбается. — За что? — За то, что это всё-таки был не просто поцелуй. Это было слаще всего. На выпускном все шумят. Девчонки плачут, парни по очереди играют в «последний раз по-братски». А Минхо и Джисон стоят чуть в стороне, держась за руки в темноте, где не видно, чья ладонь в чьей. — Нам правда двадцать уже скоро будет, — шепчет Джисон, уткнувшись лбом в чужое плечо. — Мы такие взрослые… смешные. Не знаем, что будет завтра. — Но знаем, что мы — будем. И этого достаточно. На крыше школы всё ещё лежит их старая записка: «Если кто-то найдёт это — знай. Тут были двое. Они любили друг друга. И не боялись».