Повелитель ритма

      Нортон в очередной раз запнулся о собственные остроносые туфли и неловко рухнул на задницу, заставив Лиссу отвести взгляд и прижать ладонь ко рту в попытке сдержать смех. Мальчишеское лицо насупилось, помрачнело, и замечание учителя по танцам резануло ему слух.              «Господин Огнев, Вы ведь юный джентльмен и прекрасный часовщик! — восклицал престарелый дед аргентинским акцентом, которому прыткости в ногах и ехидства в словах было не занимать, — чего стоят эти умения, если Вы опозоритесь перед женщинами на одном из важных событий! Что это за танцевальные конвульсии! Еще раз!»       Так продолжалось, бесспорно, тысячу минут ежедневно прежде, чем господин Гавито отпускал их на уроки Мендейры или обед. Или ужин. Или завтрак. Весь день Нортона был забит чертовыми танцами, в которых он себя чувствовал хуже пьяного малевала в стойле, и ноги его тоже были забиты и болели. И это не считая ежеурочной растяжки!       Словом, Нортон сердился, был недоволен, а юношеское эго трескалось от невозможности быть лучшим. Вероятнее всего, первопричиной было желание быть лучшим перед Лиссой, а не принципы, но Нортон в этом никому не признается не то что вслух, даже мысленно — особенно, себе.       Еще больше юношеское эго задевали комментарии в тон от матери, доводящие его до злых пунцовых щек и не менее красных пятен на шее.       «Повелитель ритма, как и дед», — сухо замечала Нерейва, у которой наметилась первая седина в волосах, собранных в строгий пучок, и наблюдала дальше.       Пыжился Нортон не менее месяца, пока Лисса, у которой было не иначе как прирожденное чувство танца на сердце, отмучила основы выбранного ими двумя (черт побери, ее смущение в тот момент того стоило!) танго еще в середине третьей недели и ныне тренировала гибкость и вариации движений с Карлосом Гавито, вызывая у мальчишки приступ раздраженной тоски по крайней мере на пять минут репетиции. Лисса парила в своем невыносимо голубом платье в пол, стучала каблуками в ритм его сердца и смеялась над шутками Карлоса, чем вызывала и замирание пульса, и нетерпеливое дерганье ногой.       Учитель, увы, не был доволен его прогрессом, и деликатно, взмахивая в экспрессивной южной манере ладонями, сокрушался о неспособности Нортона к танцам и его медленному прогрессу. Нерейва отвечала, что у сына нет должной мотивации… И обещала решить проблему.

***

      Приезд Лазарева он встретил с выпрыгиванием из штанов от радости. Нортон на нем повис, на этом пропахшем машинным маслом мальчишке, чья макушка давно выгорела от работы на солнце, ладони огрубели от тяжелой работы, а рост стал сильно больше — Константин вытянулся на голову, не меньше, за то время, пока они не виделись.       Дни Нортона скрасились: уроки Мендейры и компания друзей облагородила свободные часы и отчасти компенсировали уроки танцев.       Ровно до того момента, пока к ним не присоединился Константин. Точнее, сперва это присоединение расшевелило компанию из господина Гавито, Лиссы и его самого…       Началось все с того, что на один из уроков он пришел с опозданием — Мендейра задержала его по глупейшей причине и заставила перечерчивать всю хронологическую ветвь заново, а после выстегала словесно за глупые ошибки. Да и в целом день начался неудачно: с рук все валилось, рубашку неверно застегнул, снес клокера, когда опаздывал на завтрак, на котором подавали нелюбимое.       И вот, когда он зашел в класс, уже звучала музыка. Десятиминутное опоздание решило все, увиденное зрелище в нем что-то переклинило, и Нортон вскипел.       Лисса гнулась в руках Лазарева, одетого в простую белую рубаху и темные штаны, как тростинка на ветру, подхватывая любое движение. Каблуки стучали, платье летало, лента пояса — за ним. Закатное солнце подсвечивало ее волосы и его улыбку. Взгляд Нортона застыл, зафиксировавшись на талии Лиссы, где лежала широкая ладонь Константина, и в груди мальчишки заворочался гнев, подступающий горечью к глотке.       Господин Гавито его поприветствовал и обеспокоенно вопросил о самочувствии — шибко мальчишка бледный.       Но не спросить же, какого хрена друг трогает… подругу.

***

      Господин Гавито одарил пару жидкими аплодисментами и с радости перешел на непонятные испанские восклицания. Уже как неделю Нортон выдавал впечатляющие успехи, заставляющие седые брови ползти к уровню роста седых волос и обнажая впечатляющие лобные морщины старого танцора. Лазарев поддерживающе похлопал его по плечу, вызвав сонное моргание. Лисса улыбнулась, и Нортон пропал.       Лисса смотрела на него, и Нортон забывал о любой ноющей боли в ногах, руках и спине, забывал о недосыпе, о том, что вообще-то танцы не его, — все забывалось, пока он нырял в синеву глаз с рыжими длинными ресницами, которые будто искрили в лучах золотистого солнца.       Так он научился танцевать танго.

***

      Василиса ковыряла карандашом бумагу за столом, пока ее отец перелистывал старый запыленный талмуд трудов древних часовщиков-современников Эфларуса и что-то упорно искал. Василиса глупо улыбалась.       — Ты так и не сделала разбор Хронологического парадокса. Это, между прочим, старый клубок, который даже я разбирал в свое время. Известный часовщик, — пристальные серо-зеленые глаза сверкнули из-под очков в тонкой оправе — у Нортона в последнее время ухудшилось зрение — и заблестели недовольством. Свет часолампы их слегка подсвечивал. — Прекрати портить бумагу и делай задание, я почти закончил.       Василиса со вздохом вернулась к черчению и линейке, поковыряла что-то и снова вздохнула. Брови Нортона в немом раздражении дернулись, а через несколько минут он отложил увесистую кожаную книгу в сторону и сцепил руки на груди. Очки лежали на столе.       — Что тебя беспокоит? — осведомился мужчина тоном, который требовал незамедлительного ответа. — Ты обычно делаешь это все с удовольствием и еще с большим исправляешь свои ошибки.       — Ты любишь танцевать?       Взгляд у Нортона стал недоуменным, кажется, еще пристальнее, чем был, а брови обозначили складку меж собой — мужчина нахмурился.       — Не самая моя сильная сторона, — сухо ответил он. — Не люблю.       Они какое-то время сверлили друг друга взглядами. Иногда у них возникала эта безмолвная перепалка, когда оба хотели что-то узнать друг о друге, но пока не нащупали тот самый коннект, позволяющий спросить прямо. В этот раз никто не сдался первым: Нортону было некомфортно, а Василиса отвела взгляд.       — Ладно, — ответила она.

***

      — В смысле «он позвал ее замуж»? — оторопело спросил Огнев совсем уж по-детски. Он встал как вкопанный, упираясь взглядом в лицо развеселившегося Миракла.       — Ну, им уже за двадцать обоим… Сам понимаешь, общие планы, будущее, де...ти… — часовой архитектор уклонился от тычка. Тычок предназначался за интонацию, а не содержание — Василиса сама родилась, когда им было едва ли за двадцать пять. Но — Драгоций? — Я просто видел, как Фэш делает ей предложение. Нечаянно, разумеется.       Нортон одарил его взглядом со смесью эмоций, которые не передать словом, и этот взгляд был настолько красноречив, что Миракл едва сдержал смешок и решился поменять тему, пока Нортон не завел очередное «он ей не пара», «он бестолочь», «он ничего ей не даст» и прочее типичное отцовское, зашифрованное в мудреные обороты, из которых вычленить суть эмоции — надо постараться.       Миракл был мастак в этом.       — Еще Лазарев…       — Где она? — перебил его Нортон, вызвав у Миракла не иначе как новый виток веселья от его ревнивой натуры.       — В прошлый раз я ее видел в Янтарной зале. Нортон, там… — часовой архитектор последние слова сказал в пустоту и вздохнул. Чем-то это попахивало, но пока Миракл не уловил, чем.

***

      Янтарная зала была заполнена закатным светом в большинстве случаем, и этот не был исключением. Василиса споро убрала парочкой взмахов часовой стрелы мебель, а сама себе начасовала подаренное бабушкой платье. Легкая ткань, подходящая для лета, струилась голубизной и имела пояс-ленту. В комплекте шел небольшой каблук, прилегающий к ноге как влитой. Имей Василиса чуть больше украшений, чем недавно подаренные отцом, она бы с огромным желанием променяла тонкое белое кружево на что-то менее официальное и простое.       Увы, на Эфларе каким-то чудом сохранились стереотипы о замужестве. А казалось бы — часовщики!       Карлос Гавито был забавным мужичком с аргентинским акцентом и, кажется, узнал ее сразу при первой встрече, как только она обернулась к нему. Или обознался, рассмотрев посильнее — очки на его носу были с толстыми линзами, кажется, зрение его подводило куда сильнее на старости лет. Он специализировался на танго, но и в других танцах, по авторитетному мнению Нерейвы, был мастер. А еще на редкость пронырливым часодеем.       Ритм музыки вальса был для нее знакомым. Ольга Михайловна нередко включала классическую музыку на тренировках, подбирая девочкам номера, и попадание в темп всегда было плюсом. У Василисы проблем с этим не было, но была проблема с партнером. На первое время господина Гавито хватило, но, увы, ноги к этому времени были уже не так шустры, и девушку охватило странное ощущение дежавю.       Спасением стал Лазарев-старший, по "чистой случайности" заглянувший в гости и ищущий Королеву Темных Фей. Широкоплечий мужчина пах машинным маслом, а ладони его были грубыми наощупь, но очень деликатны и мягки в обращении. У Константина было прекрасно развито чувство ритма — «как обычно!» — воскликнул господин Гавито, явно знавший о талантах часового мастера больше самой Василисы, — и он вел ее над полом по-божески.       Нерейва сказала, что он будет наилучшей партией для того, чтобы отрепетировать танец: ростом он чуть выше Нортона, чувство хорошо, за оттоптанные ноги ругаться не будет. Отец же, по ее рассказам, имел существенный недостаток в своем воспитании — танцевал плохо, ритма не слышал и вообще все его манеры разлетались о то, чтобы не расшибить партнершу.       — Постмодернистский бунт против гравитации, не иначе, — язвительно закончила она свою речь, и черная вуаль покачнулась в такт ее слову. — Не беспокойся, он будет знать танец к нужной дате.       Василиса бабушке верила, но чуяла, что чего-то не знает, и видела в ее убежденности какой-то подвох. Вряд ли отец так плох…       В конце концов, она, конечно, в людях разбиралась, да и сына своего знала как пять пальцев. Ей настолько надоели человеческие интриги, что она променяла живых слуг на клокеров и жила припеваючи, довольствуясь семьей, Мендейрой и своими немногочисленными воспитанниками. И дедом Маара, который имел свойство над ней подшучивать, чем вызывал нешуточное довольство и «тряску в старых костях». Как говорится, там внукояблоко от дедояблони…       Поэтому, порхая над полом вторую неделю, Василиса привычно погрузилась в себя и размышления. Фэш светился, выкидывая эферы при обучении с Мираклом и Нерейвой, метался в поисках пары подходящих и достойных колец. Словом, на свидания у них оставалась пара часов вечером под неусыпным контролем бабули. Очень веселящейся, к слову.       Константин вдруг запнулся, и Василиса посмотрела на него недоуменно. Он неловко улыбнулся ей и слегка пожал плечами.       — Я тоже совершаю ошибки, все хорошо, — произнес Лазарев ей на ухо и повел на второй круг танца, не давая оглянуться на дверь, в которой появилась и исчезла светлая мужская голова.

***

      Нортон не понимал своих эмоций, но чувствовал себя препогано. Гнев струился по спине вдоль позвоночника, выстреливал ему в поясницу и не имел выхода. Комната, залитая теплым солнцем, порхающая девушка в руках его бывшего друга в белой рубашке, музыка, Карлос.       Сука.       Он не понимал, что его выбесило и, вероятно, этот момент в его жизни будет упущен в ходе самоанализа, но Нортон знал одно — он будет знать любой танец наизусть.       К вечеру, когда танцы Василисы кончились, он настиг Карлоса около зеркала-перехода и любезно его задержал. Дед хохотнул.       Так Нортон выучил классический и венский вальс, и с тех пор Василиса не танцевала с Константином вовсе.

***

      — Можно было бы и не использовать меня в подобной ситуации повторно, Ваше Величество, — вместо приветствия высказался Константин и подал ей бокал вина. Женская рука в перчатке приняла его. Кажется, прозорливость к планам к нему пришла если не с опытом, то с чуйкой точно.       — Но танцуют хорошо, — Черная Королева, ныне облаченная в насыщенный синий цвет, практически уходящий в черный и на свету бликующий голубыми искрами, усмехнулась. Вуаль покачнулась в такт ее смешку.       — Танцуют хорошо, — Константин кивнул, улыбнувшись немного грустно. Танцующая пара в центре залы, в которой собрались все самые близкие семей Драгоций и Огневых, выписывала неспешные, вдумчивые пируэты и тихо переговаривалась.       Василиса, за которой тонкий белоснежный шлейф фаты струился подобно ее гимнастической ленте, легко подхватывала ритм отца. Летало платье, обнажая ступни в маленьком каблуке с застежкой, блестели ее глаза, блестело и нежное ожерелье с серьгами-жемчужинами — подарком отца. Фэш лучился, как крокодил, сожравший солнце, и за своим загипнотизированным взглядом, устремленным на невесту, ничего не видел. Он немного вытянулся за эти несколько лет, раздался в плечах, да и лицо у него заматерело. Словом, ему необыкновенно шел черный костюм.       — К пятидесяти научим его танцевать фоксторт и квикстеп, — негромко сообщила ему Нерейва. Кажется, она была довольна происходящим куда больше, чем сам Лазарев.       — Это без меня, Ваше Величество, — Константин не сдержал улыбки, но ему самому казалась забавным то «дельце», которое они провернули прямо под носом у его старого друга.       Они синхронно то ли хмыкнули, то ли фыркнули и чокнулись хрусталем с золотисто-алым вином тёмных фей.