Ткань, из которой я сшит.

Сынмин родился в бурю. Над домом сверкала молния, ветер завывал, будто предчувствуя, что на свет появился не просто ребёнок — родился кто-то особенный. Медсестры ахнули, увидев его волосы: одна сторона — ослепительно белая, как молочная пена, другая — насыщенно чёрная, как ночное небо без звёзд. Такая внешность с рождения? Это было больше, чем редкость. Это было предзнаменование. Его мать, женщина с тёплым взглядом и ласковыми руками, только прижала его к себе и прошептала: — Минни… ты мой подарок. Ты особенный. Ты — чудо. Сынмин рос дерзким. Когда другие дети складывали кубики, он строил из них сцену. Пока сверстники рисовали солнце и деревья, он изображал платья из перьев и кружева. Он не подчинялся правилам — он жил, как будто уже знал: мир не должен диктовать ему, каким быть. Он — Ким Сынмин. Диктовать будут не ему, диктовать будет он. Его мама, мягкая и светлая, учила его шить,как-то заметив один из его рисунков. На кухне, среди запахов чая и ванили, она разложила ткани: хлопок, шёлк, парча. — Вот так держи иглу, Минни… осторожно, не рви ткань… Но он рвал. Не из злости — из желания выразить себя. Он хотел создавать что-то живое, дерзкое, новое. Когда мама говорила "ты не Круэлла", Сынмин отворачивался. Потому что чувствовал — Круэлла уже была где-то внутри. Не злодейка, а художник. Не монстр, а визионер. А когда пришло время идти в школу, мама купила ему шляпу — широкополую, с чёрной лентой. — Не снимай её, Минни. И будь добр с другими, пожалуйста. Помни наше главное правило? — Да-да, мама… — протянул он, закатывая глаза. — Если появится Круэлла — не смотреть, не слушать и отказать ей во всём. Он поцеловал маму в щёку и вышел. Внутри шевелилась тревога. Или предвкушение? Но в школе всё пошло не так. Когда он вошёл в класс, разговоры стихли. На него уставились. Один из мальчиков громко рассмеялся: — Что, цирковой енот сбежал? С такими-то волосами! Сынмин тогда молча сел,игнорируя смешки, ему не впервые слышать грубые замечания по поводу своей внешности, он надеялся что все стихнет через время. Но как оказалось всё только начиналось. На протяжении года его дразнили, толкали, шептались за спиной. Он пытался сдерживаться. Потом — перестал. Он отвечал на оскорбления, бил тех, кто бил его. Его не пугали ни замечания, ни директор, ни одиночество.Никому не позволено обижать его. Он не был один.Ему все же удалось найти себе друга,а точнее—подругу.Девочка по имени Анитта Дарлинг сама побежала с ним знакомиться и предложила дружить,из-за чего стала вторым объектом насмешек.Она была рядом и всегда помогала с ранами,но что она могла поделать с толпой хулиганов?Ничего.В такие моменты он был один, но не сломлен. И тогда настал день, когда его отчислили. Мама пришла в школу, сжала его плечо и сказала директору: — Ваша школа учит совсем не чутких и жестоких детей. —и не гениев, —вставил своё слово маленький Сынмин. —... А мой сын заслуживает быть в месте, где ценят талант, а не форму, —продолжила его мать. Директор, хлопнув по столу и поправив галстук выгнал их из кабинета. И тогда и уехали. Бросили всё. Старый город остался позади. — Лондон, — сказала мама, когда автобус въехал в мегаполис. — Город возможностей. Здесь тебе и правда найдётся место, Минни. Здесь ты сможешь стать собой. В маленьком городе будущему дизайнеру делать нечего, да, Минни? Сынмин улыбнулся впервые за долгое время и кивнул. — Только давай сначала заедем к одному знакомому, — добавила мама. — А потом — в парк. Обещаю. Они подъехали к замку на утёсе. Он был огромен, мрачноват, будто из старого фильма. Ветер свистел между башенками, над утёсом плескались волны. Мама остановила машину, повернулась к нему: — Сынмин, посиди здесь. Это важно. Не выходи, слышишь? Она сняла кулон с шеи — серебряный, с изумрудом в центре, — и надела ему на шею. — Это было у всех женщин в нашей семье. Теперь — у тебя. Береги его. И ушла. Но Сынмин не мог усидеть. Он заметил, что на улице ходят люди в роскошных костюмах, женщины в пышных платьях, мужчины в элегантных фраках. Он открыл дверцу машины. Мир звал его — блестящий, стильный, вдохновляющий. Он вошёл внутрь замка. Всё сияло. Бархатные ковры, картины, блеск драгоценных камней на одеждах.Здоровался с гостями и даже увидел подиум. Он шел разинув рот, явно прибывая в приятном шоке. Шел, пока не услышал злобный рык. Обернулся — на него бежали огромные три далматинца. Черт Он побежал, спотыкаясь, сбивая вазы, переворачивая мебель. Люди закричали, кто-то пытался остановить собак — но те неслись за ним, как вихрь. Он выбежал на улицу — и застыл. На краю стояли две женщины: его мама… и незнакомка в белой вуали со странной прической на голове. Они что-то обсуждали. Но в тот момент псы промчались мимо Сынмина и прыгнули. Крик. Удар. Падение. Перила хрустнули. Мама, не успев отступить, упала с обрыва вниз — туда, где бушевал океан. — МАМА!!! Сынмин замер. Всё застыло. Он плакал, звал её, но в ответ был только шум ветра.Его мама умерла, и это была только его вина. Он должен был сидеть в машине. Он бросился прочь. Бежал, пока хватало сил. Бежал, пока слёзы жгли глаза.Он хотел нащупать кулон,но не обнаружил что того нет.Его руки начали дрожать.Он потерял маму,потерял кулон.Сынмиг потерял смысл жизни.Но он бежал. Бежал, но не знал, куда. Не знал, кто он теперь. Он шёл вдоль дороги, укутавшись в шарф, который сам сшил из кусочков чёрной и белой ткани. Слёзы текли по щекам, но он даже не пытался их вытирать. Какой смысл?Мамы больше нет. Фамильный кулон он потерял, жить ему было негде и идти не к кому. Теперь он сирота, бродячий ребенок, не нужный никому. Теперь у него нет никого. Он действительно остался один. Вдоль обочины стоял старенький фургон с приоткрытыми дверьми. Кто-то сгружал коробки и отлучился на минуту. Сынмин не думал. Он просто влез внутрь, сел в угол между ящиками и крепко обнял колени. Сердце колотилось. Он слышал, как кто-то закрыл двери, как машина тронулась… но не вышел. Он ехал куда-то, сам не зная куда. Ему было всё равно. Главное — подальше от этого места, от посторонних взглядов, от боли. В груди щемило, горло сдавило так, что дыхание стало рваным.Он впервые плакал так, как будто внутри что-то рвалось. Как будто даже Круэлла не выдержала и отвернулась. Когда фургон остановился, Сынмин выскочил, не глядя по сторонам. Ноги сами привели его в парк. Уже темнело. Деревья шептались ветками, фонари мягко мерцали. Он нашёл пустую лавочку, сел, потом лёг, уткнувшись в рукав.Шарф всё ещё пах мамой и швейными нитками. Мама... — Прости меня, мам..я все испортил,это всё из-за меня,мам.. выдохнул он. — Я пытался… Слёзы ещё текли, когда он заснул.