l’été (лето)

      Поздне-июньская жара с ярким солнцем, вынуждающим задернуть в квартире шторы, действуют на Ивана Пущина усыпляюще. Помимо только что выполненной работы, на которую было потрачено часа четыре, добавляется затянутость событий книги Ремарка – глаза закрываются сами собой.       “Ладно, просто отдохну, спать не буду” – решает Пущин и, конечно, засыпает.       Будит его Константин Данзас, как раз вернувшийся из университета. Поцелуем, естественно. – Ты спишь сейчас – это намек на то, что ночью мы займемся чем-нибудь поинтереснее? - спрашивает он, подмигивая. – Прекращай… – произносит Пущин, зевая, и улыбается. – Как день? – Да ничего, как всегда, – Данзас берет его за обе руки, поднимая с дивана. Пущин склоняет ему голову на плечо, опираясь на него едва ли не полностью. – Устал? – заботливо вопрошает Данзас, обнимая его и не давая опуститься вниз. – Работа? – Да не только, погода, да и вообще… Ты разве того же не чувствуешь? Из-за университета? – Нет, конечно – думаешь, я там учусь? - хмыкает Данзас. – Ах да, извини, как я мог забыть. – Лучше о другом поговорим. У меня для тебя сюрприз! – Уже страшно. – Ну и почему ты сразу такого обо мне мнения? – делано обижается Данзас. – Прости, – Пущин отстраняет голову от его плеча и, привстав, целует. – В общем, я подумал, что, если будем продолжать находиться в городе летом, в конце концов сойдем с ума. Так что, может, поехали на дачу?        Пущин словно просыпается второй раз. На данзасовскую дачу они выбирались нечасто, так как она находилась далеко (потому что Данзас в Петербург переехал, а не родился в нем). Однако эти редкие моменты Пущин всегда запоминал надолго.       Дача была для него местом полного спокойствия, отдыха и умиротворения. Самое то после утомительной работы. – Конечно, поехали, – говорит Пущин радостно, но тут же серьезнеет. – Подожди, Костя, а как же твоя сессия?       Данзас ухмыляется и шепчет, придвигаясь ближе: – Перенесли, я уже все сдал… это и есть мой сюрприз. – Господи! – Пущин крепко его обнимает. – Какой ты молодец, я так тобой горжусь. – Так что еще год, и я свободен, – Данзас опускает руки ему на талию, делая шутливый разворот вокруг. – Будем вместе работать – вернее, рядом – фриланс меня уже ждет!       Пущин аккуратно высвобождается из объятий, направляясь к шкафу и вытаскивая оттуда стопку футболок. – Мы на сколько тогда? На неделю? Давай же собираться. – Можно даже на две… какое собираться, у нас еще полно времени, – Данзас вовсе не такой организованный, как Пущин. Обычно он складывает вещи куда-либо за пять минут до выхода. – Так ты этим решил ночью заняться? – Пущин пожимает плечами. – Вещи собирать? Ладно, как скажешь… – Нет, нет, – немедленно капитулирует Данзас, поднимая руки вверх в примирительном жесте. – Ради тебя и сейчас могу.       На следующий день они выходят пораньше, чтобы успеть на утреннюю электричку без очередей. Пущина вновь тянет в сон, когда он, закрывая глаза и слушая мерный стук колес, приникает к плечу Данзаса.       Тому, кстати, тоже хочется спать – последнее время Данзас засиживался до утра, готовясь к сессии, – но как-то опасно им обоим находиться в бессознательном состоянии в электричке где-то там. Так что пусть уж лучше Пущин спит, а он… потом.        А отдых надо было еще заслужить – дача встречает их новой порцией работы. Из-за загруженности обоих они приехали сюда впервые с прошлого лета, так что предстояла уборка как дома, так и участка.       Именно этим они и занимаются до самого вечера под абсолютно случайную подборку песен данзасовского плейлиста, где рэп их собственного лучшего друга Александра Пушкина идет вперемешку с Чайковским и русским шансоном. – Ура, мы сделали это, – облегченно выдыхает Пущин, убрав последнюю часть сухих листьев. – Еще не все, – возражает Данзас. Пущин не успевает спросить, что же осталось, как тот вытаскивает из дома матрас и кладет его под вишневым деревом. Вторым заходом приносит напитки: сок – Пущину, а себе – шампанское. – Импровизированный пикник. Отметим начало свободы? – интересуется он, располагаясь на матрасе. – Мог бы и не спрашивать, – отвечает Пущин, присаживаясь рядом.        Разлив напитки, Данзас поднимает стакан. – Тост за нас, в частности – за меня, потому что я божественно красив и тебе невероятно повезло, что ты со мной встречаешься. Просто хотел напомнить. – Прекрасно, – качает головой Пущин, не удерживаясь от улыбки. – А что, я неправ, что ли? – Данзас хочет сказать что-то ещё, но Пущин, придвинувшись ближе, целует его, отчего они даже не успевают стукнуться стаканами. В общем, тост Данзаса, по сути, остался без согласия другой стороны, однако говорящий вряд ли был против такой альтернативы.       Данзас, как и всегда, пьянеет моментально – хватает одного бокала, чтобы он уже начал приставать к Пущину. Медленно ведет рукой по его бедру, подается вперед и целует в губы, а после - в шею, оставляя багровый засос. – Костя, ну не при всех же, – говорит Пущин, при этом сам подставляясь под поцелуи. – А что все – тут нет никого… а если и есть, то пусть завидуют мне, – заплетающимся языком отзывается Данзас. – Ты ведь такой к-к-к-красивый мне достался, а не им.       Железный аргумент. – К т-т-тому же красный цвет как закат выглядит.        Это правда – за время их пребывания на улице голубое небо сменилось на алое со вкраплениями розовых полос. – Хорошо, хорошо, как скажешь, - Пущин, беря лицо Данзаса в свои руки и все же аккуратно отстраняя его от себя. – А все-таки давай для дома оставим. – Н-н-нафиг, – возражает Данзас с откуда-то взявшейся твердостью. – Была бы моя воля, я б прям здесь…       Вот как, значит. – Хорошо, – спокойно отвечает Пущин, взглянув тому прямо в глаза. – Что х-хо… – Давай, – Пущин пожимает плечами и медленно тянет вниз ворот футболки, оголяя ключицы… – Ты что?!       Данзас, кажется, даже трезвеет, резко отстраняя его руку и прижимая к себе другой. Пущин тихо смеется, утыкаясь ему в плечо. – Никогда так не делай больше. – Сам же хотел, – замечает Пущин. Положив руку на грудь Данзаса, он чувствует бешено колотящееся сердце. – Так я же идиот, не соображаю, что говорю… реально поверил, что ты собирался… – нервно усмехается Данзас.       Пущин, прищурившись, вновь смотрит ему в глаза. – А может, и вправду собирался. Это бы точно добавило отношениям искры, как считаешь? – Искры, говоришь?       В этот раз Данзас прежде оглядывается по сторонам и, удостоверившись, что рядом никого нет, мягко опускает Пущина на плед спиной, располагаясь сверху, и целует. Пущин с наслаждением отвечает на поцелуи, обвивая руками его шею. Раз… два… три новых отметки на ключицах.       В какой-то момент Данзас отводит голову и склоняет ее на плечо Пущину.              Они лежат молча, ощущая теплый летний ветер и любуясь медленно-медленно темнеющим небом. Пущин прикрывает глаза, находясь в полностью расслабленном, а оттого и полусонном состоянии. – Так хорошо, – говорит Данзас. – Остаться бы так навсегда, чтобы никакой учебы, а у тебя – работы, и только лежать-лежать-лежать… – Скучно будет, – вяло возражает Пущин, чувствуя одинаково сильное желание оставаться принципиальным и желание согласиться из-за накатившей на него дремоты. – От тоски с ума сойдешь… – С тобой - никогда.       Пущин улыбается. – Хорошо, не навсегда. Давай тогда хотя бы эти две недели только лежать и отдыхать, – не унимается Данзас. – Не получится, за продуктами же ходить придется… – Да не занудствуй ты, Ваня, разве нельзя помечтать? – Ну хорошо, – усмехается Пущин. – Можно. Разрешаю. – Тогда согласен на ночь остаться здесь, в саду? – Согласен. Прямо сон в летнюю ночь. – Точно! – оживляется Данзас. – Типа ты Джульетта, а я твой Ромео. – Костя, это два разных произведения… – Ну и что? Написал-то один автор. – А ты читал вообще «Сон в летнюю ночь»?       Данзас мотает головой. С Пущина мигом слетает дремотное состояние. – Нет? У тебя же здесь все собрание Шекспира! Значит так, еще рано, да и книга короткая, так что я тебе почитаю. Подожди, я принесу, – и Пущин уходит в дом за «Сном». Данзас не успевает и слова вставить.       Когда Пущин возвращается, Данзас вновь покоит голову у него на груди. – Ты как читать-то собрался, темно же, – замечает он. – Ничего, подсвечу, если что. Не пытайся избежать погружения в эту прекрасную книгу. – Я и не пытаюсь, ты ведь меня иначе убьешь, – Данзас вздыхает так обреченно, что Пущин едва сдерживает смех, но все же остается серьезным из чистейшего принципа. – Прекрасная, наш брачный час все ближе: Четыре дня счастливых – новый месяц… <…> …Четыре дня в ночах потонут быстро; Четыре ночи в снах так быстро канут… И полумесяц – лук из серебра, Натянутый на небе, – озарит Ночь нашей свадьбы… – Слушай, – вдруг говорит Данзас, – а ты бы такого же состояния не хотел?       Пущин от неожиданности едва не роняет книгу. Данзас чувствует, что сердце парня учащает свой ритм. – Ты… ты о том, о чем я думаю? – тихо осведомляется Пущин. – А о чем ты думаешь? – Данзас поднимает голову, подпирая ее рукой, и смотрит на него с выражением неподдельного интереса. – О… о более официальном обозначении наших отношений. – Возможно. А возможно и нет, я имел в виду другое.       Данзас перемещается вверх. Глядя в его глаза, Пущин не может понять, шутит он или нет. – Так прочитай мои мысли, – словно в ответ на это шепчет Данзас, склоняясь и приникая к его губам. – Да… – выдыхает Пущин в перерыве между поцелуями. – Смотри, там и месяц как раз…       На небе действительно уже обозначена тонкая изогнутая полоска в окружении сверкающих звезд. – А я на звезды смотрю – сияют, как твои глаза, – отзывается Данзас. В его же собственных горит азарт, смешанный с желанием… и, разумеется, любовью.       Комплимент избитый, но так же приятен, как и четыре года назад, когда они только начали встречаться.       А сейчас – кто бы мог подумать, речь уже идет о… – Я тебя люблю, – произносит Пущин, как никогда раньше уверенный в этих словах. А Данзас краснеет – вот такая черта, несмотря на внешнюю самоуверенность. – Я тебя тоже.        Вновь поцелуи и вновь объятия. Обоим слишком жарко – от лета, от смущения или друг от друга – неизвестно.       Планам свойственно меняться.       Кажется, они все же останутся так навсегда…