Эхо в тишине

Наконец-то. Спустя все кошмары, бесконечные петли времени и ту невыносимую боль, Лу Гуан поверил. Поверил, что смог. Лицо Чэн Сяоши, ещё недавно бледное и безжизненное, теперь казалось спокойным, на щеках проступил легкий румянец. Он спал в их маленькой квартирке, в своей кровати, от которой уже несколько дней не отходил Лу Гуан, забыв про сон и еду. Доктор лишь развел руками, назвав это чудом. Но Лу Гуан знал – это было не чудо. Это была его собственная отчаянная битва, его бесчисленные погружения в прошлое, его жертвы, о которых Чэн Сяоши никогда не узнает. Или, по крайней мере, не узнал бы. Лу Гуан сидел на полу, прислонившись к стене рядом с кроватью, чувствуя, как дрожат руки. Впервые за долгое время он позволил себе закрыть глаза и выдохнуть, ощущая непривычную тяжесть в груди, похожую на отпускающее напряжение. За окном наступали сумерки, окрашивая небо в темно-синие и багровые тона. Обычный вечер в их тихом районе, где гудели редкие машины и доносились приглушенные голоса соседей. Как же странно, думал Лу Гуан, что после всего пережитого мир продолжает вращаться с такой обыденной невозмутимостью. Он чувствовал невероятную усталость, но вместе с ней — хрупкое, почти пугающее счастье, что все позади. Но хрупкое не значит прочное. Резкий, надсадный кашель вырвал Лу Гуана из полудремы. Его глаза распахнулись, мгновенно считывая каждое изменение в окружающей среде. Чэн Сяоши, только что мирно спавший, теперь корчился на кровати. Паника волной захлестнула Лу Гуана, выталкивая весь кислород из легких. - Сяоши?! - Он метнулся к нему, хватая за плечи. Его взгляд, всегда такой собранный, метался в поисках решения, прогоняя все предыдущие данные, пытаясь найти причину, хоть что-то. Чэн Сяоши изогнулся дугой, его лицо исказилось в гримасе боли, а на губах проступила тонкая струйка крови, окрашивая уголок рта в жуткий багровый цвет. Внутри Лу Гуана что-то оборвалось с сухим треском. Он видел это. Он видел это раньше. Эта смерть. Та самая, от которой он так отчаянно пытался спасти. Но она не отступила. Она просто ждала. Ждала, чтобы нанести последний, смертельный удар. - Нет... нет, нет, нет! - Голос Лу Гуана сорвался на хрип. Он прижал Чэн Сяоши к себе, пытаясь остановить кровотечение, но тёплая влага продолжала сочиться сквозь его пальцы. Каждая секунда была вечностью, наполненной невыносимым осознанием. Его тело дрожало, а разум, обычно такой четкий и логичный, отказывался работать. Все его способности казались бесполезными перед лицом этой неизбежности. - Лу... Гуан... Моё тело... оно отказывает... - Чэн Сяоши поднял на него взгляд, его карие глаза, всегда такие живые и полные озорства, теперь тускнели, затягиваясь дымкой. На его губах появилась слабая, почти призрачная улыбка, окрашенная кровью. - Не... смог... извини... - Нет! Не смей извиняться! - Слова вырвались из Лу Гуана вместе с первым, горячим приливом того, что он так долго подавлял. Слёзы. Они хлынули из его глаз, обжигая щеки. Это было чуждо его природе, его логике, его контролю. Но сейчас не было ни логики, ни контроля, ни маски. Был только Чэн Сяоши, угасающий в его руках, и невыносимая, всепоглощающая агония. - Я... я не могу без тебя, Сяоши, — прошептал Лу Гуан, прижимая его к себе еще крепче, словно пытаясь силой удержать ускользающую жизнь. Он чувствовал, как энергия покидает тело Чэн Сяоши, как его дыхание становится прерывистым, а потом... совсем тихим. Сердце, которое Лу Гуан столько раз "перезапускал", снова останавливалось навсегда. Чэн Сяоши сделал последний, прерывистый вдох. Его рука, такая же хрупкая, как и его жизнь, медленно поднялась и коснулась щеки Лу Гуана, смазав слезы и тонкую полоску крови. В его взгляде мелькнула нежность, понимание и... какое-то странное спокойствие. - Я... всегда... с тобой... — выдохнул он, и его рука безжизненно упала. Мир Лу Гуана рухнул. Он чувствовал, как тело Чэн Сяоши холодеет в его объятиях, как гаснет последнее тепло. Слёзы лились, не переставая, смешиваясь с влагой на щеках Чэн Сяоши. Эта боль была не похожа ни на что, что он когда-либо испытывал. Это не была боль от ран, не боль от перегрузки способностей. Это была боль потери, полного, всеобъемлющего опустошения, которая разрывала его на части. Он цеплялся за безжизненное тело, не желая отпускать, не желая верить. - Я люблю тебя, Сяоши. Всегда любил, — прошептал Лу Гуан в мертвые волосы Чэн Сяоши, его голос был сломан, разбит. Слова, которые он так долго держал в себе, вырвались наружу слишком поздно, слишком горько. Что-то внутри Лу Гуана оборвалось окончательно. Цель, смысл, причина жить — всё это было связано с Чэн Сяоши. Без него, без его смеха, его безрассудства, его тепла, его… всего, мир Лу Гуана стал безликой, серой пустотой. Он закрыл глаза, прижимая Чэн Сяоши к себе, чувствуя, как его собственное тело начинает холодеть, как сознание медленно отключается, словно невидимая рука времени закрывает его собственную главу. За окном окончательно сгустились сумерки. В тишине комнаты, где лежали два тела, слившиеся в объятиях, теперь звучало лишь эхо: эхо несказанных слов, несбывшихся надежд и двух душ, что нашли покой в одном последнем, трагическом объятии. Стрелки часов остановились, словно само время решило замереть, оплакивая их.