Там, где увядают лилии

Тихо… Тишина царила лишь в их головах — снаружи мир уже погружался в хаос огня и криков, грохота и предсмертных стонов. Поле битвы, ещё несколько часов назад бывшее густым лесом, теперь тонуло в клубящейся пыли и едком дыму. Это сражение высосало из них последние капли сил — слишком тяжёлое испытание для двоих, замерших посреди всеобщего безумия. Её волосы, спутанные, как нити паучьей разорванной сети, пропитались кровью и пылью. Глаза, раньше ярко-зелёные, как весенняя листва, теперь лишь тускло поблёскивали — вера в добро умерла в них давно. Протектор валялся среди груды безликих трупов, наполовину погребённый в земле, которая не позволяла разглядеть герб селения. Его маска, ставшая второй кожей, прятала старые шрамы, ненавистные своему владельцу. Левый глаз, красный шаринган, медленно замирал, истощаясь вместе с телом хозяина. Между ними, глубоко вонзившись в землю, стояла катана. Белая ткань на рукояти трепетала на ветру, как последний флаг павшего отряда. Оба тяжело дышали, понимая: завтрашний день принесёт либо победу в затянувшейся войне, либо окончательную гибель. Однако сейчас они медленно шагнули навстречу, всматриваясь в глаза друг друга и пытаясь найти отражение надежды: вдруг завтра всё-таки наступит? И вдруг две пары полупрозрачных рук сомкнулись на рукояти катаны. Галлюцинация? Или души погибших вернулись забрать своё оружие? Через мгновение они ринулись в бой — к своим, к живым, к тем, кто ещё мог быть спасён.

***

Исика́ва Я́суда — Белая. Не в смысле чистоты — в смысле цвета. Волосы словно пепел после большого пожара, собранные в низкий хвост, но вечно выбивающиеся кудрявыми прядями — особенно у висков, где они завиваются тугими колечками, будто пружинки. Лицо ещё сохраняло детскую округлость, но в овале уже угадывается будущая резкость — скулы начинают проступать, подбородок становится чуть упрямее. Глаза зелёные, но тусклые, словно листва после ливня, чуть потемневшая, потерявшая блеск. Разрез — лисья раскосость, но без хищности. Пока. Когда щурится — а делает она это часто, доставшаяся привычка от отца, — кажется, будто оценивает мир сквозь прицел. От отца так же досталась привычка вертеть кунай, если нервы натягиваются как струна. Голос не детский, но и не взрослый. Что-то среднее: чистый, но с лёгкой хрипотцой от частых криков на тренировках. Смеётся редко, но если уж засмеётся — звонко, до слёз, захлёбываясь, заражая окружающих. Она уже не ребёнок, но ещё не убийца. В ней есть что-то ломкое — но не хрупкое. Скорее готовое сломать, если потребуется. И вы это почувствуете. Не сразу. Но точно.

***

— Исикава, ты идёшь? Экзамен скоро начнётся! — девочку позвал один из одноклассников. Сегодня экзамен на генина — выпуск из академии. Можно сказать, предпоследний день, когда весь класс собран вместе. Ясуда, обычно молчаливая и смотрящая на всех оценивающе из-за прищура, никогда не чувствовала себя лишней в группе. Многие её любили, кто-то уважал, а кто-то — сказать по секрету — порой побаивался, но это были очень редкие случаи. — Уже? Сейчас бегу! — откликнулась она и поспешно встала с земли, отряхивая грязь со штанов. Частые тренировки под палящим солнцем на полигонах оставили на её коже лёгкий загар. В аудитории собралась вся выпускная группа. Многие просто сидели и болтали, кто-то нервно тряс ногой или грыз ногти, выдавая внутреннее напряжение. Экзамен, на удивление, оказался довольно простым для детей, готовившихся к нему чуть ли не весь год, страшаясь невообразимой сложности. Через примерно три часа, или чуть больше, все сдали. На следующий день началось распределение команд. Уже бывшие ученики напряжённо слушали учителя, оглашавшего составы — каждый надеялся попасть в одну команду с друзьями, но распределение велось по силе и потенциалу. — …Команда №13 — Акайо Фуу, Кеничи Адо, Исикава Ясуда, это последняя команда. После обеда к вам придут преподаватели-джонины. Теперь ваш путь шиноби будет проходить с ними. На этом всё, до назначенного времени вы свободны. Всем удачи в дальнейшем! — объявил учитель и, улыбнувшись, вышел из аудитории. Уже за дверью он грустно вздохнул, прижал папку, с которой читал, к груди — расставаться с очередным классом, ставшим почти родным за годы, всегда было тяжело.

***

Ака́йо Фу́у — Он не бросался в глаза — пока не заговорит. Чёрные волосы были собраны в хвост, но пара непослушных прядей всегда выбивалась у висков. Бирюзовые глаза — редкий оттенок, будто кусочек океана, застрявший во взгляде — смотрели без надменности, но с той тихой уверенностью, что приходит не с криком, а с умением ждать. Лицо ещё хранило детскую округлость, но в углах губ уже залегли тени будущей резкости. Он казался человеком обдумывающим каждый возможный вариант прежде, чем действовать, особенно когда молчал — а это случалось часто. Но если улыбался, то неожиданно проявлялись ямочки, и всё лицо сразу озарялось теплом. Когда нервничал, незаметно вертел кулон с тёмно-синим кристаллом в пальцах. Камень ловил свет, оставляя на стенах таинственные блики. Голос негромкий, ровный. Говорил чётко, будто заранее продумывал каждую фразу. Но если злился — а это видели единицы — в интонации появлялась стальная нить. Ке́ничи А́до — Его невозможно было не заметить в толпе — невысокий ураган с тёмно-синими волосами, торчащими во все стороны, словно всклокоченные вороньи перья. В двенадцать лет на его лице уже застыло выражение вечного заговорщика, а в карих глазах — глубоких, как лесные ручьи — постоянно плескались озорные блики. Лицо, сохранявшее детскую округлость, казалось вылепленным для улыбок — широкий рот, чуть вздёрнутый нос и невероятно подвижные брови, жившие своей жизнью. Когда он замышлял очередную шалость, а это случалось часто, глаза сужались до хитрых щёлочек. Телосложением напоминал юного лисёнка — компактный, жилистый, с неожиданной силой в тонких руках. Его стандартная униформа — белая водолазка, чёрный жилет и такие же чёрные шорты по колено — всегда выглядела помятой, будто он только что выкатился из кустов после авантюры. На груди болтался фамильный кулон клана Адо — единственная аккуратная деталь в его облике. В движении он был подобен искре — резкий, непредсказуемый, с внезапными остановками. Его энергия казалась бесконечной, словно внутри крутилось маленькое ветряное колесо, подпитываемое электричеством. Даже стоя на месте он постукивал ногой или вертел в руках камешек — вечный двигатель в потёртых сандалиях. Но за всей этой буйной внешностью скрывался неожиданно острый ум — его шутки всегда били точно в цель, а тактические идеи на тренировках часто оказывались гениально простыми. Он мог казаться ветреным, но стоило коснуться чего-то действительно важного — и в его глазах появлялась редкая для его возраста глубина понимания.

***

Ясуда растянулась на парте и смотрела в окно. Со своими сокомандниками она познакомилась немного ближе ещё во время экзамена, хотя не знала, что они будут вместе. Сейчас же её больше привлекала птичка на ветке дерева, которая щебетала наверняка приятную для ушей песню, услышать которую, к сожалению, не удалось. — Исикава! Пойдем в кафе, потом вернёмся обратно, — девочку легонько потрясли за плечо, чтобы она обратила внимание на собеседника — это был Кеничи. — Да, пошли, лишним не будет, — она тихо вздохнула — не хотелось отрываться от созерцания природы — едва заметно приподняла уголки губ и встала, направляясь за парнями. Уже сидя за столом в небольшом кафе, молодые люди завели разговор. — Слушайте, а вы слышали про Хатаке Какаши? Вроде был нашим одноклассником, ровесник, но уже джонин и сейчас на задании в другой стране! — Ясуде было знакомо имя, и его обладатель тоже, хоть и не очень близко. Хатаке был её соседом по парте в первые годы обучения, они хорошо ладили. — Кстати, он ведь в команде Намикадзе-самы? — Акайо тихо стащил данго с тарелки. — Ясуда, ты что-нибудь о нём знаешь? Девушка дожёвывала свою порцию сладкого данго и подняла немного рассеянный взгляд на товарищей. — Кое-что слышала, — пробормотала Ясуда, избегая прямых взглядов. — Но не вникала, мне было не особо интересно, — Исикава чувствовала себя немного скованно в компании новых товарищей, но пыталась привыкнуть к этому ощущению, всё-таки им теперь работать и сражаться вместе. Кеничи и Акайо продолжили оживлённое обсуждение ровесников, уже отправившихся на передовую. Ясуда же погрузилась в свои мысли, хотя темы её размышлений недалеко ушли от слов парней. Каково им, тем, кто уже на фронте? Их близким, оставшимся ждать у ворот Конохи с пустыми руками и полными тревоги сердцами? Но это ведь так страшно — идти на фронт и не знать, вернёшься ты или нет. Вернутся ли твои друзья и товарищи. Хотя даже их, только что выпустившуюся команду, могли вот-вот отправить помогать раненым или с провизией на передовую. Мысли продолжили кружиться в голове, становясь всё мрачнее и страшнее для девочки. Ясуду выдернула из тёмных закоулков подсознания твёрдая рука на плече и два обеспокоенных взгляда. — Исикава, с тобой всё хорошо? Выглядишь бледной, — Акайо, чья рука продолжала сжимать её плечо, заглянул ей в глаза. В его взгляде читалось искреннее беспокойство и недоумение — минуту назад всё было хорошо. —Да, всё хорошо, просто немного нервничаю из-за встречи с новым сенсеем, — Ясуда неловко улыбнулась и выпрямилась, стряхивая чужую руку с плеча. Внимание к её персоне вызывало лёгкий дискомфорт. Взгляд её скользнул к настенным часам в кафе, и девушка удивилась. — Может, уже стоит возвращаться в академию? Время-то... Акайо и Кеничи в недоумении подняли глаза в том же направлении, а затем вскочили с криками, убегая в сторону академии. Ясуда вздохнула и, оставив деньги за данго и чай, отправилась за своими товарищами, быстро исчезнув за поворотом улицы. В академии учеников уже не было, все разбрелись со своими новыми сенсеями кто куда. Акайо и Кеничи забежали в аудиторию со всех ног, опасаясь гнева нового учителя за опоздание. Стоило им осмотреться, как им на глаза попалась знакомая белая макушка за самой последней партой. Это была Исикава, внимательно смотревшая на мужчину, стоявшего на подоконнике. — Как?! — вскричали парни хором. — Каким образом ты так быстро вернулась? — Кеничи подбежал к девушке и начал её осматривать со всех сторон. — А вы кто? Вы наш новый сенсей? — он переключился на мужчину в окне, так же изучая того. Адо был похож на любопытного хорька. — Успокойся, Кеничи, — Ясуда стукнула парня по макушке с такой силой, что тот отскочил от окна, потирая наметившуюся шишку. Рука у девочки была на удивление тяжёлая и точная. — Ха-ха, а вы забавные, ребятки, — раздался спокойный голос мужчины. — Я Микайо Ода, ваш сенсей, — он спустился с подоконника и уселся на парту, за которой сидела Исикава.

***

Мика́йо О́да — Его голубые волосы выглядели так, будто выцвели не от возраста, а от постоянного пребывания в пыли от сражений и солнца. Неяркие, как небо перед дождём, они всегда были слегка растрёпаны — создавалось впечатление, что он только что прибыл после долгой миссии, не успев привести себя в порядок. Лицо его хранило странное сочетание глубокой усталости и постоянной бдительности. Тёмные глаза, казавшиеся сначала абсолютно чёрными, при ближнем рассмотрении обнаруживали глубину — словно в них плавали осколки забытых сражений и невысказанных мыслей. Тонкий шрам у виска он не скрывал, но и не выставлял напоказ, словно это просто часть ландшафта. Голос низкий, с хрипотцой заядлого курильщика, но без раздражения, скорее усталый. Говорил так, будто каждое слово давалось с минимальными усилиями, экономя энергию. Одевался всегда одинаково: стандартный джоунинский жилет поверх чёрной водолазки, словно униформа была его вторым кожным покровом, привычным и удобным. Протектор носил не на лбу, а на бедре — не из принципа, а просто потому что «так удобнее». Двигался он с той экономностью движений, которая бывает только у тех, кто слишком часто уставал до предела. Ничего лишнего — только необходимый минимум энергии. Но когда нужно было — исчезал так резко и бесшумно, что казалось, будто его и не было.

***

— А чего это вы тут так мило ворковали? — подал голос Акайо. Все перевели на него взгляды, Исикава и Микайо вопросительно склонили головы. Спустя несколько секунд тягостного молчания, послышалось два смешка — от Ясуды и Ода. — Ты вроде умный паренёк, Акайо, может, завидуешь? — сенсей прищурился и наклонился к Фуу так, чтобы их лица оказались на одном уровне. — …Почему это я должен завидовать? — Акайо сделал инстинктивный шаг назад. Он покраснел то ли от неловкости, то ли от смущения. Предыдущую фразу он, к своему сожалению, не обдумал заранее. — Ну как же? Ясуда у нас такая милая девушка, а никого к себе не подпускает, — мужчина в напускной задумчивости сложил руки на груди, посмотрел в потолок, затем вновь опустил хитрый прищур на Акайо. Фуу было явно некомфортно под этим проницательным взглядом. Эти глаза словно видели насквозь, заглядывая в самую душу. — Эй, Микайо-сенсей, хватит, иначе будешь тренировать помидор, — Исикава усмехнулась и встала со своего места, прерывая неловкую сцену. — Микайо Ода — мой двоюродный дядя по материнской линии и теперь по совместительству наш сенсей. Вот и весь секрет. — Дядя? — Кеничи вместе с Акайо вопросительно склонили головы, а затем над головами обоих словно загорелись лампочки озарения, и от мальчишек послышалось протяжное, понимающее «а-а-а». — Что ж, раз знакомство со мной уже прошло, то можем приступить к экзамену, — Микайо хлопнул в ладоши и уселся обратно на парту, явно находя это место удобным. — Какой экзамен? Мы ведь уже сдали экзамен на генина! — Кеничи поднял руку и потряс ей в воздухе, довольно милая привычка, сохранившаяся ещё с начальных классов. — Дослушай для начала, — спокойно парировал сенсей. — Это мой личный экзамен. Завтра жду вас на восьмом полигоне в девять утра, без опозданий, пожалуйста. На этом вы свободны. А, и ещё, — добавил он уже исчезая, — не завтракайте, а то стошнит. — Он улыбнулся едва заметно и с тихим «пуф» исчез в белом облаке дыма, будто его никогда и не было в аудитории. — Теневой клон, ясно всё с ним, — Ясуда вздохнула и пошла в сторону выхода, махнув на прощание сокомандникам. Парни лишь переглянулись и тоже пошли на выход следом за девочкой. Этот день действительно был слишком долгим и насыщенным для всех.

***

Как же не хотелось домой. От слова совсем. Дома снова будет пусто. Мама на смене в больнице, папа на миссии, старшего брата отправили на передовую. Дома всегда холодно. Не от температуры, а от отсутствия жизни. Дом уже не дом, а просто помещение, где можно поспать. Как же я устала от всего этого... от ожидания, от пустоты, от войны, которая витает в воздухе Конохи В таких мрачных думах я прошла до самой границы полигона №44. Стоило увидеть высокий забор и остановиться, как с ближайших деревьев, словно почуяв опасность, улетели все птицы. Я взглянула в небо, затянутое тучами самых разных форм и размеров. Может, вечером будет дождь. Было бы здорово прогуляться под дождём и не думать ни о чем. «Стоит перестать витать в облаках и романтизировать мир шиноби, всё-таки меня в любой момент могут убить лишь из прихоти, лишь потому, что неудобна кому-то. Как и всех нас.» Проведя в размышлениях ещё несколько секунд, я глубоко вдохнула и пошла прочь от Леса Смерти, от которого веяло гнилостной сыростью и шелестом невидимых угроз. Нужно было успеть приготовить ужин к приходу родителей. И зайти в магазин за продуктами.

***

Раскладывая покупки, Ясуда бормотала рецепт, как мантру — лишь бы не думать о том, что завтра их команду теоретически могут отправить на фронт. Они закончили академию только вчера, хоть и были подготовленнее остальных выпускных групп. Для их класса, как эксперимент, ввели более сложную программу, так сказать, для гениев селения, как бы глупо это ни звучало сейчас. Девочка вспомнила про ужин и, вынырнув из размышлений, приступила к готовке, напевая под нос детскую колыбельную, что ей когда-то пела мама. Спустя два-три часа активной работы на кухне на столе стояли аппетитные онигири, ароматная лапша соба и хрустящий тонкацу. Пахло просто великолепно, а от блюд ещё струился соблазнительный пар. Как только Ясуда положила на место последнюю тарелку и хотела приступить к еде, с порога послышалось короткое усталое: «Я дома!» — это была мама. — Мама! Как прошла смена? Сильно устала? — девочка стремительно подбежала к маме и крепко обняла её, впитывая давно не ощущаемое тепло и запах. Ей невероятно не хватало этой материнской близости. Работа в больнице высасывала из женщины все силы. Михо устало улыбнулась, нежно потрепала кудрявые локоны дочери, затем аккуратно приобнимая её в ответ. Женщина тоже скучала по своей девочке, которая взрослела слишком быстро.

***

Исика́ва Ми́хо — Её красота была того сорта, что не бросается в глаза сразу — словно старинная акварель, требующая вдумчивого рассмотрения, чтобы оценить тонкие линии и полутона. Черты лица сохранили остатки былой утончённости, но годы напряжённой работы медиком в Конохе наложили на них неизгладимую печать молчаливой, глубокой усталости. Волосы, некогда столь же ослепительно белые, как у дочери, теперь немного отливали серебристой сединой, будто припорошенные первым инеем. Она собирала их в строгий, тугой пучок, но непокорные пряди всё равно выбивались, создавая впечатление, будто эта женщина только что выдержала очередной долгий и тяжёлый рабочий день. Глаза — тёмно-синие, как лесные озёра в сумерках — смотрели на мир с клинической отстранённостью, что приобретается за годы работы в больнице, среди боли и потерь. Лишь когда её взгляд падал на дочь, в их глубине пробегали тёплые, живые искорки, словно солнечные блики на тёмной воде. Её юмор был суховат и ироничен — как лекарство с горьким послевкусием, но действенное. А когда она сердилась, что случалось крайне редко, в воздухе будто ощущался запах озона перед ударом молнии — тихий, но предвещающий грозу. В Конохе её знали как «Теневого лекаря» — того, кто выхаживал самых безнадёжных, тяжёлых пациентов, но чьё имя редко звучало в громких благодарностях. И она предпочитала, чтобы так и было — её истинное удовлетворение заключалось не в признании, а в аккуратных швах на заживающих ранах, в ровном дыхании пациента после кризиса и в тихом искреннем «спасибо» выживших.

***

— Мам, когда папа вернётся с миссии? Он ведь должен был вернуться ещё позавчера, — уже сидя за столом и копаясь палочками для еды в тарелке, Ясуда подняла тревожные глаза к матери. Та, в свою очередь, задумчиво жевала тонкацу и лишь спустя долгих десять секунд тишины ответила: — Либо появились какие-то проблемы на задании, либо третий дал ему дополнительное поручение. Думаю, завтра-послезавтра он уже вернётся, — женщина вздохнула и посмотрела на потускневшую дочь. Михо не знала, как поддержать девочку — её часто грызла совесть за свою отстранённость, за вечную занятость — и она лишь притянула Ясуду к себе, обнимая. — Прости, милая, из меня никудышная мать. Папа обязательно вернётся, и Хирото вернётся. Все вернутся, обязательно, — было непонятно, кого успокаивала Михо в этот момент — себя или дочь. Обе носили в сердце тяжёлую ношу тревоги за своих мужчин. Прошло ещё несколько минут напряжённого молчания, прежде чем вновь послышался тихий звон посуды. — Ясуда, у тебя всё лучше и лучше получается готовить, твоя соба просто божественна! — Михо просияла, пока жевала ужин, приготовленный дочерью. — У меня был хороший учитель, — девочка улыбнулась, а её глаза сузились от удовольствия. Было невероятно приятно просто сидеть вот так, в тишине и тепле, с мамой. Они довольно давно не проводили вместе спокойные вечера. Ясуде страстно хотелось, чтобы и отец с братом были здесь, но пока это не представлялось возможным, к сожалению. — О, я помню, как ты первый раз чуть не сожгла нашу кухню! — женщина рассмеялась, глядя на то, как её дочь мгновенно надула губки и начала бурчать под нос что-то возмущённое.

***

flashback

В памяти Ясуды всплыл яркий, почти болезненный кусочек прошлого. Ей было девять лет, и война была для неё лишь далёким, пугающим словом из разговоров взрослых. Она была просто ребёнком, который очень проголодался и решил не ждать уставшую маму. Маленькая Ясуда встала на табуретку перед плитой. Её белые кудряшки выбивались из хвостика. Серьёзно нахмурив лоб, она насыпала на сковороду рис — слишком много — и щедро плеснула масла. Она точно видела, как мама это делает! Запах нагревающегося масла казался ей волнующим обещанием чего-то вкусного и взрослого. Она предвкушала, как удивит маму. Её зелёные глаза светились от гордости и нетерпения. Но что-то пошло не так. Масло на раскалённой конфорке — которую она выкрутила сильнее, чем нужно — сначала весело зашипело, а потом начало дымиться едким серым дымом. Рис не стал пушистым, а слипся в комки. Края комков стали стремительно чернеть. Вдруг снизу, из-под сковороды, вырвались маленькие, жадные язычки пламени, почерневшие от копоти. Едкий серый дым повалил клубами, окутывая кухню удушливой пеленой. Ясуда вскрикнула от неожиданности и страха, отпрянув назад. Её охватил леденящий ужас. Она застыла, сжимая в руке палочки для еды, как оружие, глядя, как её «ужин» превращается в чёрные, дымящиеся комья. Сковорода, только что сиявшая, теперь почернела и покрылась нагаром. Мама, прибежавшая на запах гари, не ругалась. Она быстро выключила плиту, залила сковороду водой из кувшина и распахнула окна. Потом просто обняла дрожащую, испуганную дочь, которая, наконец, разревелась от досады и страха. — Вот дурёха, дождалась бы меня, — причитала Михо, но в голосе не было злости, только забота и усталость. Она поглаживала девочку по непослушным волосам. Ясуда тряслась — внезапная вспышка огня из сковороды слишком сильно напугала её до глубины души. — М-мама, мамочка, я просто хотела сделать покушать, как ты, а сковородка... она... — девочка начала заикаться, слёзы текли по её щёкам. Ей казалось, будто если она повторит движения матери, то у неё всё получится идеально. Но реальность оказалась куда суровее и опаснее детских фантазий. — Всё хорошо, не волнуйся... сковородку если и не отмоем, то просто выкинем. Ничего страшного. А потом вместе приготовим ужин. Я тебя научу, как надо, — женщина поднялась на ноги и взяла девочку за руку, направляясь в сторону ванны. Стоило умыть заплаканную Ясуду и сказать несколько успокаивающих слов, как она постепенно успокоилась, лишь покрасневшие глаза и лёгкая дрожь выдавали пережитый испуг.

end of flashback

***

— Да уж, ты заставила меня тогда поволноваться, милая, — Михо ещё раз тихо хихикнула, вспомнив тот день, и, вздохнув, продолжила есть. В тот момент, когда Ясуда проводила свои "кулинарные эксперименты", женщина думала, что сойдёт с ума от страха и дыма. Она не думала, что быть матерью такой взрослеющей дочери будет так сложно. С сыном было всё проще — он почти всё время хулиганил или играл с друзьями на улице, и в основном его воспитанием занимался отец. — Мам, это было четыре года назад, мне в этом году уже четырнадцать, — пробурчала Ясуда, слегка покраснев, и уткнулась в тарелку. — Да ладно тебе, зато теперь ты замечательно готовишь, — Михо рассмеялась — она давно так долго и искренне не смеялась, казалось, будто мышцы лица давно окаменели от этой работы. Прошло ещё больше часа мирной беседы и ужина, прежде чем девушки доели и убрали кухню. Они уже начали готовиться ко сну, как в окно гостиной, где сидела Ясуда, постучался АНБУ. — Исикава-сан, добрый вечер, я с новостями. Исикава-сама попал в больницу в тяжёлом состоянии! — Что?! Мама! Папа в больнице! — выслушав короткое сообщение АНБУ в маске совы, девочка побежала к матери, которая была ещё в ванне, её голос сорвался от внезапного ужаса.