Пикник под малиновым кустом

Благодаря беззастенчивому обману, горьким юношеским слезам и горячим мольбам зареванного Эли, что гладит свой округлившийся живот, наш домашний доктор, господин Трауб, дает неукоснительное распоряжение: никакой близости до родов. При наших родителях, при Филиппе Веласкесе он без обиняков говорит, что у Эли хрупкое психическое состояние: совсем молодой омега, сам еще вчерашний ребенок, носит под сердцем дитя. И доктор строго-настрого запретил ему волноваться, отселил в будущую детскую, и там на узкой кровати, что стоит рядом с колыбелью для младенца, я нахожу спокойствие в объятиях Эли. — Все хорошо, Эли, — успокаиваю его я. — Все будет хорошо. Пусть я сам не знаю, как вообще все может наладиться, когда я буквально слышу, как в спальне, что подготовлена для молодоженов, скрипит зубами Диего. Но последние гости расходятся — на второй день останутся лишь самые близкие друзья семьи, и мы с Эли, наконец, одни. Вдвоем. Я усаживаю Эли на кровать, сам забираюсь назад, затем беру щетку и начинаю расчесывать его длинные белокурые локоны. Нужно пройтись по волосам ровно сто раз, так говорил в детстве папа, и тогда пряди будут словно шелк. И хоть я давно не ношу длинных волос, папины указания так глубоко въелись в меня, в самую мою суть, что я послушно веду по волосам и начинаю считать: — Один, два, три… На седьмом десятке Эли, убаюканный моими осторожными прикосновениями и монотонным счетом, засыпает, и я укладываю его поудобнее и не могу удержаться — кладу руку на его округлившийся живот и глажу. Я знаю, что еще слишком рано, чтобы я мог что-то почувствовать, но мне кажется, своей ладонью я ощущаю тепло и частое биение маленького сердечка. Ребенок родится еще нескоро, но я знаю, что буду любить его больше жизни. Маленькая копия моего Эли, его продолжение. Вот-вот в моей жизни появится самое дорогое сокровище. Моя ладонь скользит вверх по животу, и я наклоняюсь, чтобы запечатлеть легкий поцелуй у пупка. Эли даже не шевелится — так вымотал его этот день. День, когда нашим хрустальным по-детски наивным планам было суждено разбиться. «Рожденный Омегой идет путем своим, и свет его ведом Сириусом. Сириус — его путеводная искра, глаз Эш-Кааля, что не угасает даже в ночи без Луны», — так сказано в Священных книгах. Как же я был счастлив, когда это были просто слова, которые я покорно повторял на тех редких воскресных службах, куда нас брал папа, внезапно решив взяться за наш духовный облик. Теперь же они звенят железом меча, что вот-вот обрушится на наши шеи. Мы — заложники своей природы, своего начала. На следующий день Эли не встает. Знаю я прекрасно, что он симулирует болезнь – не очень достоверно, скорее больше театрально, но никто не собирается ставить под сомнения его слова. Вит, помощник в доме семьи Веласкес, улыбчивый молодой бета, приносит Эли завтрак в постель — я же должен спуститься, ведь мне нечем обосновать свое нежелание видеться с Диего и его друзьями. И я одеваюсь в одобренные папой светло-бежевые брюки, в пояс заправляю голубую рубашку с обязательным кружевом на воротнике и спускаюсь вниз, а в гостиной за большим столом уже собрались все — наши родители и несколько молодых альф, в которых я угадываю друзей или, может, бывших однокурсников Диего. Когда я подхожу ближе, я понимаю, что те обсуждают планы пойти на гольф-корт после завтрака. Мое сердце стучит чаще, и против воли у меня вырывается: — Я бы присоединился. У тебя найдется для меня снаряжение, Диего? Краем глаза я вижу, как внимательно смотрит отец — он незаметно положил руку на колено папы, потому что голубые глаза того уже мечут молнии. Папа в ярости и безусловно устроит мне взбучку, но не сейчас, не при других, и я с вызовом смотрю в темные глаза Диего. Он тоже не отводит взгляд. Молчаливое противостояние между нами нарушает смешок рыжего альфы. — Твой молодой супруг решил к нам присоединиться, Веласкес? А не боится случайно стукнуть себя клюшкой. В его-то положении. Я горю изнутри, а голос Диего холоднее льда. — Разуй глаза, Беннет. Это мой шурин. Оба альфы присвистывают, и я вижу в глазах Диего, что он вот-вот укажет мне на мое место, но в напряжение между нами вмешивается спокойный ровный голос отца. — Я думаю, будет неплохо, если Эрве присоединится к вам. Нечего ему скучать, слушая наши беседы о делах. Он бросает колкий взгляд на рыжего, а потом снова уверенно смотрит на Диего. — Эрве играл в гольф в школе, в качестве внеклассной активности, и довольно недурно попадает по мячу. Раз девять из десяти, — еще один взгляд в сторону рыжего. — Так что все же будьте аккуратнее, господин Беннет, поберегите колени. До рыжего альфы наконец-то доходит, что он хоть и невольно, но оскорбил старшего сына семьи, с которой породнились Веласкесы, а такое едва ли позволительно в приличном обществе. Высказался бы отец жестче, и Диего пришлось бы указать рыжему на дверь. Но мой отец так никогда бы не сделал – я в этом уверен, как и в том, что он не даст меня в обиду. В итоге Беннет сконфуженно извиняется, а после мы отправляемся на поле для гольфа, что в нескольких милях от поместья Веласкесов. Как я понял, прислушиваясь к легкому разговору, что ведут альфы в машине, гольф-клуб принадлежит второму другу Диего — высокому шатену, что телосложением напоминает бету, но удушающе вязко пахнет альфой. Руаль Свенсон, из компании «Свенсон и сыновья», что также имеют адвокатскую контору в городе и часто сотрудничают с отцом. Теперь я лично знаком с младшим альфой семьи, о которой наслышан, и совсем против логики, против здравого смысла и правил приличия внутри все горит от желания утереть нос им всем — и холодно презирающему меня Диего, и насмешливому Беннету, и сверлящему меня взглядом Свенсону. Когда мы прибываем в нужное место и садимся в небольшой гольф-кар, я оказываюсь наедине с Диего и задаю вопрос, что не дает мне покоя. — А где Рауль? — я знаю, что Антонио живет далеко, но вот поместье Диего делит со своим средним братом Раулем и его омегой Лиллем. Если Лилль остался дома со своими детьми, то Рауль должен быть с Диего, ведь так? Даже представить сложно, что один из семьи Веласкес останется дома приглядывать за детишками. А может, он на правах старшего остался вместе со своим отцом, Филиппом, обсуждать дела? Поток моих мыслей прерывается холодным голосом Диего: — Он в отъезде, по делам. Вот так, коротко и обрывисто, Диего дает мне понять, что я не часть семьи, даже не ровня. Глотая обиду, которой сам я удивляюсь, я отвожу глаза и скольжу взглядом по изумрудной траве. Теплый осенний ветерок ласкает лицо, гладит меня по волосам, и кажется, что пахнет розой. Мне становится легче. На первой лунке у всех хорошее настроение. Альфы перешучиваются, и ядром каждой забавной истории становится очередной глупый неумелый омега. Нужно быть наивным простаком, чтобы не понимать, на кого нацелены эти уколы — мне здесь не рады. Думают, могут меня задеть. Выходит напротив — их скрытая шутками и смешками враждебность гонит меня вперед, заставляет слиться с самой природой, слушать ветер, позволять ему направить руку, чтобы вытащить нужную клюшку, дать шестому чувству выбрать необходимой силы толчок. Да, Диего и его друзья уже бывали на этом поле, но мы с Эли каждое лето ездили сюда за город детьми. Мы все здесь рассмотрели, исследовали, облазили, оббегали, и мне кажется знаком каждый листок, которым шелестит рощица неподалеку. Я загоняю первый мяч в лунку, и мне доставляет ни с чем не сравнимое удовольствие видеть, как киснут их лица. Их настроение все сильнее портится по мере того, как мы продвигаемся по полю. Когда же Свенсону приходится, подкатав штанины, лезть в озеро и доставать мяч, потому что большую часть они неумело раскидали в разные стороны, я ликую. Победа достается мне легко, но ее вкус от этого ничуть не менее сладкий. Сколько раз я выигрывал в гольф, бывал в тройке лучших, занимал призовые места в теннисных матчах — победа была лишь словом, ненужной мне условностью. Сейчас я понимаю, что гонит спортсменов вперед. Домой мы возвращаемся в тишине. По нашим лицам — угрюмым выражениям альф и моим сияющих глазам и легкой улыбке — отец все понимает и хитро улыбается, поглядывая на альф поверх очков. — Как игра? — спрашивает он, и те мнутся. Смелость находит только Беннет. Он поднимает взгляд на отца и делает легкий поклон. — Отдаю должное вашему сыну, господин Калис. Эрве обставил нас вчистую. Впервые за сегодняшний день из уст альф звучит мое имя, и я понимаю, что смог перейти черту: я больше не безликий омега, которому бы дома в полдень сидеть, чтобы голову не напекло — я равный. Счастливый и окрыленный признанием, я бегу по лестнице, желая лишь одного — поделиться своим счастьем с Эли. И я распахиваю дверь, и врываюсь в нашу с ним комнату — будущую детскую. Ставни распахнуты, и вечерний ветерок колышет воздушный тюль. Эли сидит на кровати, его волосы скручены в жгут и заколоты гребнем, украшенным перламутром и жемчугом, что подарил ему на совершеннолетие отец. В полупрозрачной короткой ночной рубашке он выглядит волшебно. — Эли! — радостно зову его я. Дверь позади меня захлопывается, а Эли морщится нос. — Фу, Эрве. Потом разит от тебя за милю! А я смеюсь. Подбегаю и обнимаю отталкивающего меня Эли, и смеюсь. Потому что мне нравится быть таким, нравится быть уверенным в себе и сильным. Нравится, что от меня пахнет так же тяжело и остро, как пахнет от альф. Я прижимаю Эли теснее, покрываю поцелуями его лицо, а он морщится, упирается ладонями мне в грудь и несчастным голосом просит: — Эрве, ты же знаешь, что меня мутит — прими душ, умоляю тебя! Я чмокаю его в тыльную сторону ладони, которой он зажал нос, и со смешком скрываюсь в ванной комнате. Когда я возвращаюсь, Эли сразу же улыбается и тянет ко мне руки. — Так-то лучше, — говорит он, и как только я сажусь рядом, тут же утыкается носом мне в шею. — Ты восхитительно пахнешь, Эрве. Росой на свежей сочной траве и утренней дымкой, что поднималась над землей в нашем доме, ты помнишь? Его голос звучит так, словно мы покинули родной дом много лет назад, на самом же деле прошла лишь пара дней. Я не знаю, привыкнет ли Эли к новой жизни, но как бы ревность ни мучила мое сердце, мне хочется, чтобы в доме Диего Веласкеса мой Эли чувствовал себя хорошо. Ему жить здесь. Жить одному с малышом, когда мне придется уехать. О неминуемом расставании думать слишком больно, и я запрещаю себе даже мысль о будущем. Я отстраняюсь от Эли, кладу ладони на его округлившиеся бедра и скольжу внизу по молочным рекам-ногам, обхватываю широкие распухшие лодыжки. Эли резко выдыхает и откидывается на подушки. — Ох, Эрве, — жалуется он мне. — Какая же это мука — быть беременным. Меня всего раздуло, и доктор Трауб сказал, чтобы я пил поменьше, но как не пить, когда такая жара? Эли стреляет в меня блестящим лазурным взглядом и смотрит так, словно я могу знать ответ. — Эли… Мне нечего ответить, и я кладу ноги Эли на колени и начинаю разминать его болезненно распухшие лодыжки, ласкаю свод стопы, разминаю между пальчиками, растираю его подошву. Эли стонет. — Как же хорошо! Полупрозрачная рубашка не скрывает его вставший аккуратный член — под округлившимся животом он кажется еще меньше и от этого аппетитнее. Член Эли истекает предсеменем, промежность его блестит от возбуждения, и в будущей комнате моего племянника одуряюще пахнет летним счастьем, красными кисло-сладкими ягодами и юностью. Эли все время жарко, и я вижу, как покрывается испариной его лоб — светлые пряди липнут к лицу, и Эли поднимает руку, чтобы убрать мешающие волосы. Подмышечная впадина, такая аккуратная и четко очерченная, тоже подернута влагой, и мне хочется наклониться и длинно провести языком, пробуя его на вкус. Я знаю, что он восхитителен. Но тянуться неудобно, а в моих руках еще большая драгоценность. Его аккуратные стопы с розовыми поджавшимися от удовольствия пальчиками. И я беру его стопы в ладони и касаюсь языком нежной персиковой пятки. Какая же красота — словно написанная на полотне опытным художником, она словно состоит из розовых, оранжевых, золотых мазков, таких нежных и пастельных, сливающихся друг с другом — акварельное великолепие! И на вкус его влажная прохладная стопа такая же кисло-сладкая, как и возбуждение, что стоит в воздухе. — Эрве! Эли дергает ногой, но убирать ее не торопится. Знаю, что ему щекотно, особенно, когда я веду языком по сморщенной от острого ощущения подошве, но все проходит, когда я осторожно вбираю в рот крошечный мизинец и сосу его, лаская ложбинку между пальчиками кончиком языка. Бедра Эли взметаются вверх, и рубашка его уже насквозь мокрая — спереди от предсемени, сзади от смазки. — Эрве! Я беру его за щиколотки и прижимаю одну стопу к другой, а после прячу свое лицо в получившейся ароматной книжечке. Подошвы Эли — мои Священные книги, Эли моя кровь, моя душа, часть меня, и нет мне жизни без Эли. Я глубоко дышу его запахом, и влага на его стопах смешивается с выступившими на моих глазах слезами. Мне приходится часто-часто моргать, а после украдкой утереться, чтобы Эли не заметил мое отчаяние. Но он, объятый желанием, и не заметил бы. Его голова запрокинута, и золото волос разметалось по накрахмаленной белоснежной наволочке. Не в силах устоять, я подаюсь вперед и прижимаюсь поцелуем к его такому открытому доверчивому горлу. Хотел бы я, как раньше, лечь сверху и кончить, потираясь о его член, но живот Эли слишком круглый, и кроме очевидного неудобства я боюсь сделать ему больно, навредить ребенку. Мы укладываемся боком на узкой кровати, лицом друг к другу, и доводим себя до оргазма, поглаживая наши текущие члены и целуясь без передышки. Даже кончив, я так и не нахожу в себе силы оторваться от Эли.